Анна Ахматова.
Поэма без героя. Триптих.
(1940-1962)
Анна Ахматова.
1913 год, или Поэма без героя. Решка.
Первая редакция (1940-1942)
1 часть 2 часть 3 часть 4 часть 5 часть


Итак, Вступление подписано датой 25 августа. «Август у меня всегда страшный месяц», - сказала как-то Ахматова одной из своих собеседниц.
В августе 1914 года началась Первая мировая война. Август для Ахматовой - месяц расставания, прощания, печали, поминания.
Тот август как желтое пламя,
Пробившееся сквозь дым,
Тот август поднялся над нами,
Как огненный Серафим.
Я помню, после августовских событий 1991 года в Большом театре в Москве был вечер памяти трех мальчиков, погибших под танками в ночь на 20 августа, и я должна была выступать среди других актеров. Я прочитала эти стихи Ахматовой и почувствовала, что ни одна живая душа в зале не поняла, что они были написаны о Первой мировой войне. Стихи воспринимались как сочиненные только что, конкретно к событиям 1991 года. Кем? Мною?..
Мне рассказывал приятель, как после моего чтения «Поэмы без героя» в Новой Опере в 2000 году публика спускалась по лестнице в гардероб, и две девицы типа манекенщиц, «ноги от головы», говорили одна другой: «Клёво!» - «Да, клёво. А что, стихи сама Демидова сочинила?»
Этот анекдотический рассказ мне очень нравится и из-за того, что эти девицы пришли, и что им понравилось - «клёво». Потому я и беру на себя смелость опубликовать кое-какие свои заметочки по поводу «Поэмы» - вдруг и эти мои девочки научатся читать.
Итак, август.
7 августа 21-го года умирает Блок, в августе 21-го года арестован и 25 августа расстрелян Гумилев. 16 августа 21-го года, после его ареста, но еще до расстрела, Ахматова написала стихотворение «Не бывать тебе в живых...». 25 августа 1915 года умер отец Ахматовой Андрей Антонович Горенко.
Николай Пунин был второй раз арестован 26 августа 1949 года и умер в лагере 21 августа 1951 года. «Отбросив всякие суеверия, - говорила Ахматова, - все-таки призадумаешься».
31 августа 1941 года повесилась в Елабуге Марина Цветаева.
Стихотворение «Когда погребают эпоху...» первоначально называлось «Август 1940».
14 августа 1946 года, в годовщину ареста сына, появилось знаменитое ждановское постановление.
В стихотворении «Сон», датированном, как я уже говорила, 14 августа 1956 года:
О август мой, как мог ты весть такую
Мне в годовщину страшную отдать!
Итак, сороковой год - последний, роковой порог, с этого года у эпохи:
...уже иссякли мира силы,
Все было в трауре, все никло от невзгод,
И были свежи лишь могилы.
«Сороковые-роковые» - когда-то читались строчки Давида Самойлова в спектакле Театра на Таганке «Павшие и живые». Правда, потом я выяснила, что строчки эти Самойлов позаимствовал у Николая Глазкова - там тоже «чужое слово» проступало.
А если вернуться к ахматовскому августу, то 8 августа 1965 года записано: «В этот месяц, когда я, кажется, нуждаюсь в утешении, мне прислал его только Элиот: «Единственная мудрость, которую мы можем надеяться достичь, - это мудрость смирения: смирение бесконечно...»
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
ДЕВЯТЬСОТ ТРИНАДЦАТЫЙ ГОД

Дальше Ахматова приписывает:

ПЕТЕРБУРГСКАЯ ПОВЕСТЬ
- Но ведь это - подзаголовок «Медного всадника». Можно также вспомнить «Петербургские повести» Гоголя, «Двойник» и «Преступление и наказание» Достоевского, «Петербург» Андрея Белого и т.д. Все это - петербургские повести. Правда, вначале Ахматова хотела назвать эту часть «Петербургский миф» или «Петербургская гофманиана».


Эпиграф:
«Di rider finirai
Pria dell' aurora.
«Don Giovanni»*

*
Смеяться перестанешь / Раньше, чем наступит заря. Дон Жуан (ит.).


- из либретто (Да Понте). Для знающих оперу Моцарта эпиграф звучит не просто предостережением, но грозным заупокойным хоралом, которым вдруг, при поддержке тромбонов, разражается каменная статуя Командора, прерывая болтливый речитатив Дон Жуана и Лепорелло.
У Артура Лурье есть эссе «Смерть Дон Жуана» (из «Вариаций о Моцарте»), где рукой Ахматовой была выделена фраза: «Удивительный хоральный мотив командора: «Di rider finirai pria dell' aurora», как голос рока, предваряет о наступающей развязке, в то время как вся музыка еще совсем далека от нее».
По воспоминаниям современников, «Дон Жуана» Моцарта для Артура Лурье открыл Кузмин, один из персонажей «Поэмы» («общий баловень и насмешник»). Кузмин часто исполнял музыку Моцарта, воспевал его в своих стихах.
В первом варианте «Поэмы» за этим эпиграфом стоял второй из ахматовской «Белой стаи»:
«Во мне еще как песня или горе
Последняя зима перед войной»,
Имелась в виду, конечно, зима 1913 года.
ГЛАВА ПЕРВАЯ

Первый эпиграф:
С Татьяной нам не ворожить...
- Из «Онегина». Вспоминая кануны и святки, о которых мы говорили выше, этот эпиграф можно воспринимать так: со светлой, юной и чистой Татьяной ворожить не придется, будут другие гадания и другие ряженые.


Второй:
Новогодний праздник длится пышно,
Влажны стебли новогодних роз.
- Автоцитата из «Четок», 1914 год:
После ветра и мороза было
Любо мне погреться у огня.
Там за сердцем я не уследила,
И его украли у меня.
Новогодний праздник длится пышно,
Влажны стебли новогодних роз,
А в груди моей уже не слышно
Трепетания стрекоз.
Ах! не трудно угадать мне вора,
Я его узнала по глазам.
Только страшно так, что скоро, скоро
Он вернет свою добычу сам.
Стихотворение посвящено, видимо, Борису Анрепу, а может быть, и Николаю Недоброво. О них мы поговорим, когда они проглянут в «Поэме» более ясно.
В эпиграфах обращает на себя внимание то, что все происходит в Новогоднюю ночь и что «гибель где-то здесь, очевидно».
Так же, как и эпиграфы, для понимания важны авторские ремарки. Кстати, когда я читаю «Поэму» вслух, я всегда произношу эти ремарки, а в Новой Опере, где было много музыки на стихах, ремарки выделялись тишиной - в этот момент оркестр замолкал.


Новогодний вечер. Фонтанный Дом. К автору вместо того, кого ждали, приходят тени из тринадцатого года под видом ряженых. Белый зеркальный зал. Лирическое, отступление - «Гость из Будущего». Маскарад. Поэт. Призрак.
- Хочу обратить внимание читателя на «Белый зеркальный зал». Он упоминается здесь Ахматовой неслучайно. Да и потом в «Поэме» он будет неоднократно возникать.
Как-то Светлана Иванова, жена Комы Иванова, подарила мне свою статью об этом Белом зале с лестной для меня надписью: «Дорогой Алле с удивлением и благодарностью за живой интерес в почти мертвом мире. Светлана». Привожу эту надпись, как бы очередной раз оправдываясь перед читателем, что взялась не за свою работу. (Помню, по приглашению Жоржа Нива я читала «Поэму» со своими комментариями в Женевском университете. После моего выступления Жорж сказал кому-то из моих знакомых, что дело актеров стишки читать, а не лезть в чужой огород со своими доморощенными выводами...)
А со Светланой Ивановой, еще задолго до ее статьи и не побывав еще в Белом зеркальном зале (но при моем пристрастии к зеркалам я подозревала, что они в «Поэме» не случайны), я поделилась своими догадками в разговоре о Зазеркалье «Поэмы». После чего она подарила мне свою статью. Процитирую кусочек из нее: «Маленькая дверь «через площадку от квартиры автора» вводит нас в Белый зал - удлиненное прямоугольное помещение площадью 213 кв.м и высотой около 9 м. Вдоль левой длинной стены во всю ее высоту расположены одно под другим семь больших и семь малых зеркал. На правой стене напротив больших зеркал - семь точно таких же проемов. Пять из них - окна, предпоследний - стенной шкаф с внутренней и внешней зеркальными поверхностями, последний - зеркальная дверь главного входа. В верхнем ярусе этой стены - семь окон, симметричных верхним малым зеркалам противоположной стены. В верхних частях торцовых стен по пять малых зеркал друг напротив друга. Всего в зале 26 зеркал (или 27 - если считать заднюю стенку - «дно» стенного шкафа). В этом месте зала ты оказываешься в фокусе трех зеркал...»
Чтобы читатель не запутался, я приведу здесь схему этого зеркального зала:

«Поэма», как стало уже ясно, построена на отраженных реалиях. Ахматова писала в своих записных книжках: «эхо... говорит свое... тени получают отдельное существование... не понять, где голос, где эхо и которая тень другой». Маскарад в «Поэме» - это маскарад теней («К автору вместо того, кого ждали, приходят тени из тринадцатого года»), Ахматова про себя: «Я сама, как тень на пороге». Но ведь «порог» - это тоже граница, граница между ТАМ и ЗДЕСЬ, между прошлым и будущим. Зазеркалье Белого зала рождает двойников, тройников и т.д.
«Это «ты» так складно делится на три, как девять и девяносто. Его правая рука светится одним цветом, левая другим, само оно излучает темное сияние», - писала Ахматова.


Я зажгла заветные свечи,
Чтобы этот светился вечер,
И с тобой, ко мне не пришедшим,
Сорок первый встречаю год.
Но...
Господняя сила с нами!
В хрустале утонуло пламя,
«И вино, как отрава, жжет».
- «И с тобой, ко мне не пришедшим» - может быть, имеется в виду Владимир Георгиевич Гаршин, с которым Ахматова в это время была близка.
В кавычки взята автоцитата из «Новогодней баллады» 1923 года:
И месяц, скучая в облачной мгле,
Бросил в горницу тусклый взор.
Там шесть приборов стоят на столе,
И один только пуст прибор.
Это муж мой, и я, и друзья мои
Встречаем новый год.
Отчего мои пальцы словно в крови
И вино, как отрава, жжет?
Хозяин, поднявши полный стакан,
Был важен и недвижим:
«Я пью за землю родных полян.
В которой мы все лежим!»
А друг, поглядевши в лицо мое
И вспомнив Бог весть о чем,
Воскликнул: «А я за песни ее,
В которых мы все живем!»,
Но третий, не знавший ничего,
Когда он покинул свет,
Мыслям моим в ответ
Промолвил: «Мы выпить должны за того,
Кого еще с нами нет».
Эта «Новогодняя баллада» - ранний пример совмещения реальности мертвых и живых и, конечно, в этом роде предшественница «Поэмы». И предвидение будущего - «кого еще с нами нет».
Когда Данте спускался в преисподнюю, чтобы понять смысл жизни, с ним был Вергилий. Ахматова более отважна, она одна ведет «разговоры в царстве мертвых». В «Новогодней балладе» хозяин, у которого автор оказался в гостях, «был важен и недвижим». Опять-таки - кто? К 23-му году не было в живых ни Гумилева, ни Блока и: «Я пью за землю родных полян, / В которой мы все лежим». Автор встречает Новый год с мертвыми. Этот же ход использован и в «Поэме без героя».
А если и дальше расшифровывать «Новогоднюю балладу», то «третий» в 5-й строфе, может быть, Недоброво, который написал прекрасную статью о первых книгах Ахматовой, но которого к моменту написания этой баллады уже не было в живых, и он не мог знать ни о смерти Блока, ни о расстреле Гумилева. В свое время Недоброво много рассказывал Ахматовой о Борисе Анрепе, который появился в жизни Анны Андреевны позже и в этой балладе может быть тем, «кого еще с нами нет». В «Новогодней балладе», как и в «Поэме», сталкиваются три времени: прошлое, настоящее и будущее.
Все участники новогодней встречи в «Поэме» - ТАМ, только она - ЗДЕСЬ. И в отличие от Данте, не поэт приходит к мертвым, а они в «Поэме» приходят к поэту и разговоры ведутся не в царстве мертвых, а здесь - на земле, в Белом зале Фонтанного Дома. Правда, как я уже писала, в зале с многочисленными зеркалами, а кто в них живет - одному Богу известно.
«Новогодняя баллада» и Новый год в «Поэме» - ритуальное действо, восходящее к далеким ритуалам встречи Нового года в Вавилоне, в состав которого, например, входил так называемый «праздник Судеб», когда делались предсказания на все последующие 12 месяцев. В январе 1941 года у Ахматовой мотив вытягивания жребия на будущее тоже связан с новогодней ночью.
С Новым годом! С новым горем!..
И какой он жребий вынул
Тем, кого застенок минул?
Это, как она говорила, «бормотание» - пророческое.
Одно время я зачитывалась Гофманом (даже хотела сделать в театре «Жизнеописание кота Мура»), у него в «Приключениях новогодней ночью» появляется зеркало и строчки о том, что в вине есть пламя огня. Там же, кстати, появляется волшебный Доктор Дапертутто. Впоследствии его имя станет псевдонимом Мейерхольда, который появится под ним в «Поэме».
В 10-е годы литературно-художественный Петербург был во власти «гофманианы». «Гофман! - пишет Пронин актеру Подгорному. - Готовим пантомиму о человеке, потерявшем свое изображение...».


Это всплески жесткой беседы,
Когда все воскресают бреды,
А часы все еще не бьют...
Нету меры моей тревоге,
Я сама, как тень на пороге.
Стерегу последний уют.
- В стихах Ахматова часто отождествляла себя с тенью:
Там тень моя осталась и тоскует,
Все в той же синей комнате живет,
Гостей из города за полночь ждет
И образок эмалевый целует.
Или:
У берега серебряная ива
Касается сентябрьских ярких вод.
Из прошлого восставши молчаливо,
Ко мне навстречу тень моя идет.
«Нету меры моей тревоге» - по последним строчкам ясно, что автора окружает опасный, ненадежный мир. Слышно предчувствие беды, о которой явно будет сказано во 2-й части «Поэмы» - в «Решке».
Эту тревогу Ахматова ощущала давно. Например, в стихотворении 21-го года:
Страх, во тьме перебирая вещи,
Лунный луч наводит на топор.
За стеною слышен стук зловещий -
Что там - крысы, призрак или вор?
А в 36-м году:
...Ночью слышу скрипы.
Что там - в сумраках чужих?
Шереметевские липы...
Перекличка домовых...
И уже в 50-х:
Как идола молю я дверь:
«Не пропускай беду!»
Кто воет за стеной, как зверь,
Что прячется в саду?


И я слышу звонок протяжный,
И я чувствую холод влажный,
Каменею, стыну, горю...
- В 1944 году у Ахматовой появляется похожее:
Стеклянный звонок
Бежит со всех ног.
Неужто сегодня срок?
Постой у порога,
Подожди немного,
Меня не трогай
Ради Бога!
Или:
Пока вы мирно отдыхали в Сочи,
Ко мне уже ползли такие ночи,
И я такие слышала звонки!..
Кстати, в поздних стихах у Ахматовой встречается эта тема. Например: «К нам постучался призрак первых дней...», «И гибель выла у дверей...», «И голос вечности зовет...», «Только память о мертвых поет...», «За порогом дикий вопль судьбы...» и т.д.
Не надо объяснять, кого можно было ждать после звонка в дверь в те страшные годы.


И как будто припомнив что-то,
Повернувшись вполоборота,
Тихим голосом говорю:
- «Повернувшись вполоборота» - измененная цитата из стихотворения Мандельштама. Он описал в стихах эпизод вечера 1914 года в «Бродячей собаке». Ахматова вспоминала: «Я стояла на эстраде и с кем-то разговаривала. Несколько голосов из залы стали просить меня прочитать стихи. Не меняя позы, я что-то прочла. Подошел Осип: «Как Вы стояли, как Вы читали». Тогда же возникли строки - «Вполоборота, о печаль, / На равнодушных поглядела, / Спадая с плеч, окаменела / Ложноклассическая шаль».
Для Ахматовой чужой текст - посредник, это и шифр, и ключ к шифру одновременно. Она зашифровывает чужие строчки и с их помощью расшифровывает себя. Этими строчками она возвращает читателя обратно, в 1910-е годы.


«Вы ошиблись: Венеция дожей -
Это рядом...
- Петербург часто называли Северной Пальмирой или Северной Венецией, а «Венеция дожей» встречалась в поэзии и раньше, когда писали о Петербурге и Фонтанке.
В те годы многие путешествовали в Италию, в Венецию. В свадебное путешествие в 1910 году Гумилев и Ахматова тоже отправились в Италию.
Вкус «пряной» эпохи стал проявляться через итальянскую Commedia dell'arte. Итальянские маски можно было встретить в театре, в журнальных иллюстрациях (например, в «Аполлоне», подшивка которого сохранилась у меня дома), в живописи и в бесконечных маскарадах.
В архиве Пуниных есть фотография 1913 года: масляничный маскарад в Адмиралтействе. Кто-то в турецкой чалме, кто-то в костюме восточного звездочета, арлекины и коломбины - все молоды и веселы. В пестрой толпе можно различить сестер Арене, братьев Пуниных и Николая Гумилева.
Сестры Арене были замужем за братьями Пуниными: Зоя стала женой Александра в 1913 году, а Анна - Николая в 1917 году. Как я уже упоминала, когда женой Николая Пунина стала Ахматова, в его квартире по-прежнему оставалась Анна Арене с дочерью Ириной. Ахматова не была хозяйкой в этом доме. Деньги зарабатывали Пунин и Арене, которая была врачом. Ахматову не печатали, и она была полностью на их иждивении. Тем не менее с Пуниным, человеком во многом ей противоположным, Ахматова прожила 16 лет.
Не так давно вышла замечательная книга - дневники и письма Пунина, по которым можно судить об этих непростых отношениях. Когда они расстались, Ахматова продолжала жить в его квартире в Фонтанном Доме. Про Фонтанный Дом она говорила Лукницкому: «Здесь так тихо, так спокойно, так далеко от людей».


...Но маски в прихожей,
И плащи, и жезлы, и венцы
Вам придется сегодня оставить.
Вас я вздумала нынче прославить,
Новогодние сорванцы!»
Этот Фаустом, тот Дон Жуаном,
Дапертутто, Иоканааном,
Самый скромный - северным Гланом
Иль убийцею Дорианом,
И все шепчут своим дианам
Твердо выученный урок.
- По неопытности я вначале пыталась расшифровать каждую строчку. Я знала, что в кругу Ахматовой были распространены «имена-маски». Например, у Князева - «Антиной», у Кузмина - «Аббат», «Алладин» - Сомов; Дапертутто - псевдоним, придуманный Кузминым для Мейерхольда; Дон Жуан - Блок с его «Шагами Командора», Глан - герой романа Гамсуна «Пан». Вячеслава Иванова называли «Вячеславом Великолепным», «Таврическим» и «Звероподобным». А Гумилева в узком кругу звали «наш Микола», Шилейко - «Букан», а он, в свою очередь, дал Ахматовой прозвище «Акума», которое продержалось до конца ее жизни в семье Пуниных. (В письме из Японии 28 июня 1927 года Пунин пишет Ахматовой: «Сердце милое, когда я немного познакомился с японским языком, мне твое имя «Акума» стало казаться странным. <...> Я спросил одного японца, не значит ли что-нибудь слово - Акума - он, весело улыбаясь, сказал: это значит злой демон, дьяволица. <...> Очевидно, Вольдемар Казимирович знал смысл этого слова <...>. Так окрестил тебя Вольдемар Казимирович в отместку за твои злые речи».) Пушкина сама Ахматова, судя по дневникам Лукницкого, называла «Пушняк»...
Иоканаан - герой «Саломеи» Оскара Уайльда, мистический пророк и предтеча Христа. В христианстве он зовется Иоанном Крестителем.
Как известно, на маскарадах масок много. Расшифровывать все нет нужды. Остановимся на главных.
В отрывках «Балетного либретто», которое Ахматова писала по мотивам «Поэмы без героя», есть описание этого символического маскарада, где присутствуют реальные персонажи 13-го года. Маскарады перед войной 1914 года Ахматовой воспринимаются как пир во время чумы. Маскарады в «Бродячей собаке», о которых много написано воспоминаний, спектакль Мейерхольда «Маскарад», на генеральной репетиции которого Ахматова побывала вместе с Борисом Анрепом:
И я рада или не рада,
Что иду с тобой с «Маскарада»...
В начале десятых годов Мейерхольд усиленно пропагандировал итальянскую комедию масок, сказки Гоцци и Гольдони. А про Ольгу Судейкину один из ее современников вспоминал: «О театре Карло Гоцци она могла говорить без конца, все персонажи итальянской комедии масок были ее интимными друзьями, жившими в воздухе созданной ею фантастической реальности...»
В либретто по «Поэме» Ахматова пишет: «...на этом маскараде были все. Отказа никто не прислал. И не написавший еще ни одного любовного стихотворения, но уже знаменитый Осип Мандельштам («Пепел на левом плече»), и приехавшая из Москвы на свой «Нездешний вечер» и все на свете перепутавшая Марина Цветаева... Тень Врубеля - от него все демоны ХХ-го века, первый он сам. Таинственный деревенский Клюев, и заставивший звучать по-своему весь XX век великий Стравинский, и демонический Доктор Дапертутто, и погруженный уже пять лет в безнадежную скуку Блок (трагический тенор эпохи), и пришедший, как в «Собаку», Велимир I. И Фауст - Вячеслав Иванов, и прибежавший своей танцующей походкой и с рукописью под мышкой - Андрей Белый, и сказочная Тамара Карсавина. И я не поручусь, что там в углу не поблескивают очки В.В.Розанова и не клубится борода Распутина... Нет только того, кто непременно должен быть. И не только быть, но и стоять на площадке и встречать гостей... А еще
Мы выпить должны за того,
Кого еще с нами нет...»
В этом длинном отрывке, казалось бы, все объяснено и нечего дальше разгадывать. И хоть, как отмечают, в ахматовских стихах всегда много конкретики, но стихи есть стихи и не надо слепо доверять авторской расшифровке (вспомним слова Ахматовой, которые поставлены мною эпиграфом к этой книге). Поэтому, как писал Булгаков, вперед, мой читатель.


А для них расступились стены,
Вспыхнул свет, завыли сирены
И, как купол, вспух потолок.
Я не то что боюсь огласки...
Что мне Гамлетовы подвязки,
Что мне вихрь Саломеиной пляски.
Что мне поступь Железной Маски,
Я еще пожелезней тех...
«Гамлетовы подвязки» - мнимое сумасшествие Гамлета. Он притворяется сумасшедшим, чтобы осуществить свой план мести. Офелия говорит: «Я шила, входит Гамлет, / Без шляпы, безрукавка пополам, / Чулки до пяток, в пятнах, без подвязок...»
«Вихрь Саломеиной пляски»- по легенде, Иоканаан попал в заточение к царю Ироду, который боится и слушается его. Дочь царицы влюблена в Иоканаана, просит его о поцелуе. Он отвергает ее. Тогда Саломея танцует для Ирода и требует за свой танец голову Иоканаана. Царь отказывается, так как Иоканаан - пророк, предрекший ему: «Моя смерть будет твоей смертью». В скобках в моей тетради записано, что ту же фразу сказал царю Николаю II незадолго до своей смерти Распутин.
В контексте «Поэмы» Иоканаан для современников Ахматовой был связан с оперой Рихарда Штрауса. Пяст, слушая эту оперу в Дрездене в 1906 году, написал такие строчки:
«Но до сих пор в мозгу стоят Саломэ крики:
«Иоканаан!», и жгут «законченные лики».
А Мандельштам побывал в 1908 году в Париже на концерте, где исполнялся «Танец Саломеи». За дирижерским пультом стоял сам Штраус. Мандельштам был потрясен и написал стихотворение о Саломее. В 10-е годы образ зловещей плясуньи связывался со сценическим ореолом Тамары Карсавиной. В сборнике, выпущенном в ее честь к вечеру в «Бродячей собаке», Кузмин записал:
Вы - Коломбина, Саломея,
Вы каждый раз уже не та.
А Михаил Лозинский в том же сборнике написал:
О, пляши для меня, Саломея,
О, пляши для меня - я устал, -
Все редеющим облаком вея
Сумасшедших твоих покрывал!
Саломею танцевала и Вечеслова, которая также отражается в зеркалах Поэмы. У Ахматовой есть стихотворение «Надпись на портрете» с посвящением Вечесловой, датированное 1946 годом:
Дымное исчадье полнолунья,
Белый мрамор в сумраке аллей,
Роковая девочка, плясунья,
Лучшая из всех камей.
От таких и погибали люди,
За такой Чингиз послал посла,
И такая на кровавом блюде
Голову Крестителя несла.
«Поступь Железной Маски»- Железная Маска в годы репрессий символизировала тюрьму. И в то же время, по легенде, это близнец Людовика XIV, бывший в заточении, то есть опять - двойник.
«Я еще пожелезней тех» - известно письмо Н.Н.Пунина Анне Андреевне, написанное им в Самарканде в больнице 14 апреля 1942 года, где есть строчки: «В Вашей жизни есть крепость, как будто она высечена в камне и одним приемом очень опытной руки». Письмо написано талантливо и восхищенно по отношению к Анне Андреевне. Недаром она потом переслала его сэру Исайе Берлину, а тот наивно удивился: зачем Ахматова прислала ему письмо своего мужа? Это же письмо было послано Борису Анрепу, но он, видимо, быстро догадался, для чего она это сделала.


И чья очередь испугаться,
Отшатнуться, отпрянуть, сдаться
И замаливать давний грех?
Ясно все:
Не ко мне, так к кому же?
Не для них здесь готовился ужин,
И не им со мной по пути.
Хвост запрятал под фалды фрака...
- У Блока в дневнике за 1911 год о Вячеславе Иванове: «Язвит, колет, шипит, бьет хвостом, заигрывает».
А в воспоминаниях Ариадны Тырковой-Вильямс про него же: «В Башне с ее утонченным эстетизмом было что-то неладное. Клубилась по углам темнота, просачивались нездоровые флюиды. Это шло не от простодушной, по старине преданной мужу Зиновьевой-Аннибал, а от самого Вячеслава. Я около него испытывала то, что Гоголь описывает в «Майской ночи», где ведьму узнают по тому, что сердце у нее не прозрачное, как у других русалок, а черное. Такое черное внутреннее пятно чудилось мне в сердце этого наставника поэтов».


Как он хром и изящен...
Однако
Я надеюсь, Владыку Мрака
Вы не смели сюда ввести?
- Судя по «Запискам об Анне Ахматовой» Л.К.Чуковской, здесь первоначально стояли такие строчки:
Вежлив, прячет что-то под ухо
Тот, что хром и кашляет сухо.
Я надеюсь, Нечистого Духа
Вы не смели ко мне ввести.
Постепенно строчки менялись, потому что «рифма к уху существует уже в другой новой строфе, о другом герое (о Блоке: «Плоть, почти что ставшая духом»)».
«Владыка Мрака» - снова зеркальное отражение: это и Мефистофель, который появляется в «Фаусте» в изящном костюме, прихрамывая на одну ногу, но Владыкой Мрака называли и Вячеслава Иванова после истории с женитьбой на едва достигшей совершеннолетия падчерице.
Николай Бердяев писал про Вячеслава Иванова, что его «соблазняло владение душами». А Ахматова как-то заметила в своем дневнике: «Конечно, Вячеслав и шармер и позер, но еще больше хищный, расчетливый ловец человеков».
У Наймана в его книге «Рассказы о Анне Ахматовой» есть записанные им за Ахматовой строчки: «Я рождена, чтобы разоблачать Вячеслава Иванова. Это был великий мистификатор, граф Сен-Жермен. Его жена Зиновьева-Аннибал умирает от скарлатины: в деревне, в несколько дней - просто задыхается. Он начинает жить с ее дочерью от первого мужа, четырнадцати лет. У той ребенок от него, какой-то попик в Италии незаконно их венчает... Он впивался в людей и не отпускал потом - «ловец человеков». В оксфордской книжке «Свет вечерний» его портрет: 82-летний старик с церковной внешностью, но - ни ума, ни покоя, ни мудрости - одни подобия».
А Евгений Рейн вспоминает другой рассказ Ахматовой о Вячеславе Иванове. Как она первый раз пришла к нему днем в гости и прочитала свои стихи и как он ее хвалил, но вечером, когда в «Башне» собрались гости и Ахматова при всех прочитала те же стихи, Вячеслав Иванов разнес их в пух и прах. «Так выпали литературные карты в вечерней игре Вячеслава Иванова, так было нужно для его вождистской политики. Больше на «башню» меня не тянуло, да и акмеизм сделал из всех этих великих жрецов фигуры отчасти забавные», - говорила Ахматова.
И в то же время, по воспоминаниям Лидии Корнеевны Чуковской, Владыка Мрака для Ахматовой - Кузмин.
У самой Ахматовой в «Заметках» сказано: «Больше всего будут спрашивать, кто «Владыка Мрака» (про верстовой столб уже спрашивали), то есть попросту черт. Он же в «Решке»: «Сам изящнейший Сатана». Мне не очень хочется говорить об этом, но для тех. кто знает всю историю 1913 года, - это не тайна. Скажу только, что он, вероятно, родился в рубашке, он один из тех, кому все можно. Я сейчас не буду перечислять, что было можно ему, но если бы я это сделала, у современного читателя волосы бы стали дыбом». Думаю, что здесь опять зеркальные двойники: Вячеслав Иванов - Михаил Кузмин.


Маска это, череп, лицо ли -
Выражение злобной боли,
Что лишь Гойя мог передать.
Общий баловень и насмешник,
Перед ним самый смрадный грешник -
Воплощенная благодать...
- К Кузмину у Ахматовой было двойственное отношение. Он написал предисловие к ее первой книге - ведь он считался мэтром, к которому прислушивались. В «Башне» у Вячеслава Иванова, когда Ахматова впервые прочитала свои стихи, он, по другому воспоминанию, первым сказал, что она - большой поэт. Да и сама Анна Андреевна в устных разговорах вспоминала о нем вроде бы хорошо. Но в «Поэме» - отношение иное.
У Ахматовой есть и другие строчки, обращенные к Михаилу Кузмину, но не вошедшие в «Поэму»:
Пусть глаза его, как озера -
От такого мертвого взора,
Для меня он, как смертный час.
Общий баловень и насмешник,
Перед ним самый смрадный грешник
Лучезарнее, чем алмаз.
И еще одно стихотворение, относящееся и к Вячеславу Иванову («ухватки византийца»), и к Кузмину («под пальцами клавесины»), где оба они соединяются в один образ:
И с ухватками византийца
С ними там Арлекин-убийца,
А по-здешнему - мэтр и друг.
Он глядит, как будто с картины,
И под пальцами клавесины,
И безмерный уют вокруг.
В балетном либретто Ахматовой фигура Кузмина проступает более явно, так как окружена цитатами из его стихов и стихов, обращенных к нему. Например: «Первая сцена ревности драгуна. Его отчаяние. Стужа заглядывает в окно. Куранты играют «Коль славен...». Духи Rose Jacqueminot. Хромой и учтивый пытается утешить драгуна, соблазняя чем-то очень темным».
У Кузмина в стихотворении, обращенном к Князеву, есть строчки:
«Я тихо от тебя иду,
А ты остался на балконе.
«Коль славен наш господь в Сионе»
Трубят в Таврическом саду».
Куранты Петропавловского собора, как известно, исполняли «Коль славен наш господь в Сионе». А про знаменитые духи Rose Jacqueminot у Федора Сологуба есть стихотворение, посвященное Кузмину:
«Мерцает запах розы Жакмино,
Который любит Михаил Кузмин.
Огнем углей приветен мой камин.
Благоухает роза Жакмино.
В углах уютных тихо и темно.
На россыпь роз ковра пролит кармин.
Как томен запах розы Жакмино,
Который любит Михаил Кузмин».
Ахматова говорила, что в самоубийстве Анастасии Чеботаревской - жены Сологуба - была доля вины Кузмина: «Кузмин делал иногда зло из одного только любопытства поглядеть, как все это получится». Или в другом разговоре: «Кузмин - вероятно, единственный из близко знакомых мне людей, который любил зло ради зла». Но эти высказывания Ахматовой - поздние. Переоценка Кузмина в ее восприятии происходила постепенно.
У самого Кузмина в цикле «Форель разбивает лед», написанном в 1927 году, есть глава, названная «Второе вступление», в ней тоже описываются трагические события 1913 года. Известно, что Ахматова читала кузминский цикл «Форели» в 1940 году перед началом работы.
Читая «Форель» и «Поэму» одновременно (читать сразу несколько книг является моей многолетней привычкой), поражаешься сходству некоторых ситуаций в ахматовской «Поэме» и у Кузмина:
«Непрошеные гости
Сошлись ко мне на чай,
Тут хочешь иль не хочешь,
С улыбкою встречай.
Глаза у них померкли
И пальцы словно воск,
И нищенски играет
По швам убогий лоск.

Забытые названья,
Небывшие слова...
От темных разговоров
Тупеет голова...

Художник утонувший*
Топочет каблучком,
За ним гусарский мальчик
С простреленным виском...**

А Вы и не рождались***,
О, мистер Дориан, -
Зачем же так свободно
Садитесь на диван?

Ну, память-экономка,
Воображенье-boy,
Не пропущу вам даром
Проделки я такой!»

*
Сапунов. И аукается утонувший брат Судейкиной.
**
Князев. И Сапунов, и Князев были в свое время любовниками Кузмина.
***
Смесь реальности с ирреальным. Может быть, это Гость из будущего?


У Кузмина воспоминания в этом стихотворении тоже приурочены к Новому году, когда к автору приходят тени прошлого и тоже - умершие.
У Кузмина в «Форели» - «смешение покойников с живыми», а у Князева были такие строчки: «Когда мы встречаем Новый год / Мы должны плакать, что все еще живы». Но и у Хлебникова в «Песне смущенного» - о ранней смерти поэта и его посмертном визите к адресату стихотворения. Прием, как видим, не новый.
Цикл «Форель разбивает лед» написан в 1927 году, и по содержанию кажется, что это абсолютный парафраз начала «Поэмы». И строфа «Поэмы» тоже, как думали раньше, заимствована у Кузмина. У него тот же размер, особенно это ясно видно во «Втором ударе»:
«Галереи, сугроб на крыше,
За шпалерой скребутся мыши,
Чепраки, кружева, ковры.
Тяжело от парадных спален,
А в камин целый лес навален.
Словно ладан, шипит смола.
Отчего ж твои губы желты?*
Сам не знаешь, на что пошел ты -
Тут о шутках, дружок, забудь!
Не богемских лесов вампиром -
Смертным братом пред целым миром
Ты назвался, так будь же брат!»

*
Считалось, что желтый - цвет Судейкиной («желтое перо» и т.д.). Кузмин предупреждает Князева о последствиях его любви к Судейкиной.


«Новаторская» строфа Кузмина из «Второго удара» всегда считалась его открытием.
Но какое странное чувство, когда читаешь эти отрывки из «Форели»: кажется, что это не Ахматова позаимствовала кое-какие приемы и образы у Кузмина, а он сам, еще, конечно, не подозревая о появлении «Поэмы без героя», пародирует ее.


Веселиться - так веселиться.
Только как же могло случиться,
Что одна я из них жива?
Завтра утро меня разбудит,
И никто меня не осудит,
И в лицо мне смеяться будет
Заоконная синева.
- В ахматовских «Записных книжках» можно прочесть: «...И кто бы поверил, что я задумана так надолго, и почему я этого не знала? Память обострилась невероятно. Прошлое обступает меня и требует чего-то. Чего? Милые тени отдаленного прошлого почти говорят со мной. Может быть, это для них последний случай, когда блаженство, которое люди зовут забвеньем, может миновать их. Откуда-то выплывают слова, сказанные полвека тому назад и о которых я все пятьдесят лет ни разу не вспомнила. Странно было бы объяснить все это только моим летним одиночеством и близостью к природе, которая давно напоминает мне только о смерти».


Но мне страшно: войду сама я,
Кружевную шаль не снимая,
Улыбнусь всем и замолчу.
С той, какою была когда-то,
В ожерелье черных агатов
До долины Иосафата
Снова встретиться не хочу...
- «Кружевная шаль» - из стихотворения Блока:
«Красота страшна», Вам скажут, -
Вы накинете лениво
Шаль испанскую на плечи,
Красный розан - в волосах...»
Тем более, что в первоначальном варианте «Поэмы» было:
...войду сама я,
Шаль воспетую не снимая.
«Черные агаты» - обессмерчены на многих фотографиях Ахматовой.
«Долина Иосафата» - предполагаемое место Страшного Суда. Находится за стеной Иерусалима. Я, кстати, была там, видела эту долину. Долина эта выглядит как глубокий и большой овраг, где по одну сторону - стены Иерусалима, а по другую - Гефсиманский сад и серое от камня старое еврейское кладбище. Днем не страшно. Но однажды я ночевала у своей подруги в доме над этой долиной, рядом с греческой церковью. И когда я вышла в сад, над головой - низкое небо с большими звездами, а подо мной - черная бездна - эта долина, вернее, этот овраг. Я, конечно, понимаю, что Анна Андреевна не имела в виду это конкретное место, когда писала эти строчки, но иррациональность сущего я там ощутила.
«Снова встретиться не хочу...» - встреча с прошлым не всегда желанна. У Ахматовой в позднем стихотворении «Эхо», написанном в 1960 году:
В прошлое пути давно закрыты,
И на что мне прошлое теперь?
Что там? - окровавленные плиты,
Или замурованная дверь.
Или эхо, что еще не может
Замолчать, хотя я так прошу...
С этим эхом приключилось то же,
Что и с тем, что в сердце я ношу.


Не последние ль близки сроки?..
Я забыла ваши уроки,
Краснобаи и лжепророки!
Но меня не забыли вы.
Как в прошедшем грядущее зреет,
Так в грядущем прошлое тлеет -
Страшный праздник мертвой листвы.
- В этой, ставшей уже классической, фразе Ахматова объясняет себе и читателю, что «Поэма» - не поиск ушедшего времени, не запечатленный в словах рубеж и перелом эпох, а подтверждение того, что не бывает следствия без причины, что в ушедшем уже таились зародыши страшного будущего. Во всяком случае, в 1955 году Ахматова пишет:
Себе самой я с самого начала
То чьим-то сном казалась или бредом,
Иль отраженьем в зеркале чужом,
Без имени, без плоти, без причины.
Уже я знала список преступлений,
Которые должна я совершить.
И вот я, лунатически ступая,
Вступила в жизнь и испугала жизнь...
На этом водовороте жизни, времени и сознания держится вся «Поэма». Сюжетные линии растворяются в воспоминаниях автора. И - непрерывные переходы во времени: от сегодняшнего к давно ушедшему и наоборот.
Нечто подобное можно найти и у других поэтов. Например, у Блока: «Прошлое страстно глядится в грядущее, нет настоящего - жалкого нет». Но у Ахматовой этот временной стык выражен наиболее определенно.


Б
Е
Л
Ы
Й


З
А
Л
Звук шагов, тех, которых нету,
По сияющему паркету,
И сигары синий дымок.
И во всех зеркалах отразился
Человек, что не появился
И проникнуть в тот зал не мог.
Он не лучше других и не хуже,
Но не веет летейской стужей,
И в руке его теплота.
Гость из Будущего! - Неужели
Он придет ко мне в самом деле,
Повернув налево с моста?


- «БЕЛЫЙ ЗАЛ». Я уже писала о мистике зеркал Белого зала.
«И во всех зеркалах отразился» - то есть во всех 27 зеркалах. Но зеркала отражаются и друг в друге. Сколько же отражений? Их не 27, а бесконечное множество - толпы - все, кто прошел через жизнь автора.
Это отступление - как воспоминание о будущем, прозрачное, акварельное наложение времен.
Раньше я думала, что в «Белом зале», как «Гость из Будущего», появляется Гаршин, но меня смущал этот «сигары синий дымок» - Гаршин ведь не курил сигары.
Владимир Георгиевич Гаршин жил на улице Рубинштейна, в доме на углу Рубинштейна и Фонтанки, а работал на Петроградской стороне в больнице. С 1938 года он - почти ежедневно - сходил с трамвая на Невском проспекте, переходил Фонтанку по Аничкову мосту, после чего домой ему надо было поворачивать направо, но он поворачивал налево и шел в Шереметевский дворец, где в то время жила Ахматова.
С другой стороны, курил сигары Борис Васильевич Анреп, друг Ахматовой в 1915 - 1917 годах, которому было посвящено много стихов. В Петербург он приехал в 1914 году и в первой части «Поэмы» он - «Гость из Будущего». Судя по ее стихам и воспоминаниям современников, Ахматова была им очень увлечена, а когда Лукницкий ее спросил, любил ли он ее, она решительно ответила «нет».
В «Белой стае» (книжка вышла в 1917 году) почти все стихи посвящены Борису Анрепу. Одно из них датировано 1915 годом (Анреп говорил, что он первый раз встретил Ахматову в феврале 1916 года), то есть написано до реальной встречи и, значит, - о «госте из будущего»:
Ты опоздал на десять лет,
Но все-таки тебе я рада.
Сюда ко мне поближе сядь,
Гляди веселыми глазами:
Вот эта синяя тетрадь -
С моими детскими стихами.

Прости, что я живу скорбя
И солнцу радовалась мало.
Прости, прости, что за тебя
Я слишком многих принимала.
«Опоздал на десять лет» - здесь Ахматова явно вспоминает свою юношескую, догумилевскую любовь к Владимиру Голенищеву-Кутузову, о которой я писала вначале.
«И сигары синий дымок»- в детстве, как говорили, Ахматова страдала лунатизмом. Иногда во сне вставала и шла к луне. Запомнила, как ее в таком состоянии брал на руки отец, - она просыпалась. На всю жизнь остался от этого воспоминания запах сигары. «И сейчас еще при луне, - записывал за ней Лукницкий, - у меня бывает это воспоминание о запахе сигары...»
В цикле «Шиповник цветет» (1946 год) я наткнулась на почти такие же строчки, как и в «Поэме»:
...И сигары синий дымок,
И то зеркало, где, как в чистой воде,
Ты сейчас отразиться мог...
И поняла, что это мог быть и Исайя Берлин, потому что цикл этот посвящен ему.
Кстати, уже после опубликования «Поэмы» он сам описал этот маршрут к Ахматовой в конце ноября 1945-го - января 1946-го. Но и Ахматова весь цикл «Шиповник Цветет» писала уже после 1940 года, то есть после написания «Поэмы». Правда, она могла эти строчки ввести и позже.
«Гость из будущего» - если уж совсем фантазировать, то им мог быть для Ахматовой и Иосиф Бродский. Когда ее спросили, как она относится к стихам Бродского, она ответила: «За ним будущее». А в записях современников я встречала еще одно высказывание Ахматовой о Бродском: «Я однажды призналась Бродскому в белой зависти. Читала его и думала: вот это ты должна была бы написать и вот это. Завидовала каждому слову, каждой рифме».
Бродский в стихотворении, посвященном Ахматовой, явно вспоминал «Поэму без героя», когда писал:
«... на явном рубеже
Минувшего с грядущим, на меже
Меж Голосом и Эхом - все же внятно
Я отзовусь...»
Может быть, он как раз и отозвался в «Поэме» - «на рубеже минувшего с грядущим»?
И все-таки в окончательном варианте, вернее после разрыва с Гаршиным, Ахматова имела в виду Берлина, потому что в варианте «Поэмы» 1946 года здесь были строчки:
Гость из будущего! - неужели
Не пройдет и четыре недели
Мне подарит его темнота?
И все равно - конкретного человека нам эти строчки не открывают. Как не открывает выписанный рукой Ахматовой на экземпляре «Поэмы», подаренном художнице А.Любимовой в 1945 году, эпиграф из «Макбета»:
«Доктор. Дальше, дальше. В жизни ты познала что-то недозволенное.
Придворная дама. Она выдала, чего не должна была говорить. Одно небо знает, какие у нее тайны».


С детства ряженых я боялась,
Мне всегда почему-то казалось,
Что какая-то лишняя тень
Среди них  «б е з  л и ц а  и  н а з в а н ь я»
Затесалась...
- В «Прозе о Поэме» у Ахматовой в такую же новогоднюю ночь за огромным пиршественным столом «лишняя тень», гадая, предсказала «всем их будущее <...>. Дон Жуану - Командора, Фаусту, еще старому, - Мефистофеля, Клеопатре - змеек...»
Когда Ахматова болела в Ташкенте и была в тифозном бреду, она почувствовала, как «человек без лица и названия» сел рядом на стул и подробно рассказал обо всех событиях 1946 года. Среди ряженых эту «лишнюю тень» распознать трудно.


Откроем собранье
В новогодний торжественный день!
Ту полночную Гофманиану
Разглашать я по свету не стану
И других бы просила... *

*
А мы как раз этим занимаемся!


- В ранней, ташкентской редакции вместо «полночной Гофманианы» было: «Эту дьявольскую Гофманиану». Кстати, и сама 1-я глава начиналась только с «Вы ошиблись: Венеция дожей...», а за этой строкой следовало сразу: «Только... ряженых ведь я боялась». Анализировать и сравнивать ранние и поздние строчки в «Поэме» очень интересно, но это - другая работа.


Постой,
Ты как будто не значишься в списках,
В калиострах, магах, лизисках, -
Полосатой наряжен верстой...
- В черновиках есть варианты: «в колдунах, звездочетах, лизисках» или: «в капуцинах, паяцах, лизисках». Капуцин - католический монах и на маскарадах всегда был в плаще с капюшоном, закрывающим лицо. Под именем Лизиска императрица Мессалина появлялась в притонах и публичных домах. «Звездное» небо было нарисовано на потолке в «Бродячей собаке» и «Привале комедиантов». Но все это не значится «в списках» про того, о ком Ахматова здесь упоминает.
Лидии Корнеевне Чуковской Ахматова говорила о полосатой блузе Маяковского раннего периода (она, кстати, и любила только раннего, «добриковского» Маяковского). Из всех персонажей 13-го года, может быть, только Маяковский был свободен и «не продолжал» никого и не подражал никому, то есть он не мог быть тогда зачислен ни в калиостры, ни в маги.
По воспоминаниям Лили Юрьевны Брик, молодой Маяковский очень любил стихи Ахматовой и «читал тогда Анну Андреевну постоянно, каждый день». Она, например, вспоминает, что если прийти к Маяковскому, то он обязательно скажет: «Я пришла к поэту в гости», - или если что-нибудь попросить, то: «Сколько просьб у любимой всегда! / У разлюбленной просьб не бывает». Или, если был влюблен, цитировал: «Расскажи, как тебя целуют, / Расскажи, как целуешь ты».
Да, Маяковский любил цитировать стихи Ахматовой, но с какой интонацией и в каком контексте?!
Маяковский часто называл Анну Андреевну «Ахматкиной» (впрочем, вспомним ахматовского «Пушняка»). А в 1922 году на собрании по «чистке поэтов» Маяковский в своем выступлении сказал: «Поэт - человек, который работает над словом. Вы согласны?» Гром аплодисментов - одобрение. И продолжал: «Слава тебе, безысходная боль, умер вчера сероглазый король», - а ведь это «Ухарь купец». И пропел эти строчки на мотив «Ехал на ярмарку ухарь-купец» под громкий хохот аудитории. «Вот, значит, до чего она не чувствовала ритма, не понимала сути построения стихов», - заключил он.
Конечно, этот случай, описанный во многих воспоминаниях, был в стиле «словесных битв» тех лет, когда за ненужностью сбрасывался с «парохода современности» и Пушкин, и Чехов.
«Многие остаются за бортом, продолжал Маяковский, - в том числе Ахматова с ее комнатной интимностью».
Но и Ахматова, если брать за основу, что «полосатая верста» - Маяковский, через несколько строчек продолжит:


Размалеван пестро и грубо -
Ты...
ровесник Мамврийского дуба,
Вековой собеседник луны.
Не обманут притворные стоны,
Ты железные пишешь законы,
Хаммураби, ликурги, солоны
У тебя поучиться должны.
- В 1920 - 1921 годах Корней Чуковский читал в Петрограде и Москве лекцию под интригующим названием «Две России. Ахматова или Маяковский», где противопоставлял уходящую дворянскую культуру поэзии Ахматовой и революционную культуру нового времени Маяковского.
И хоть Ахматова, как говорят, королевски не замечала грубых выпадов Маяковского, считая их явлением внелитературного ряда, после лекции Чуковского она была встревожена и огорчена. И действительно, уже в 23-м году в книге Б.Эйхенбаума возникает такое определение Ахматовой: «...не то блудница с бурными страстями, не то нищая монахиня». Эти слова аукнулись потом в ждановском докладе 1946 года: «Полумонахиня-полублудница...»
Но в «Поэме» Ахматова относится к Маяковскому скорее как к собрату по одиночеству и «несчастной» любви. Вернее, относится к любви как к Року. «Роковой» для Маяковского она считала его поэму «Человек». «Фантастическая реальность» - вторая глава в поэме «Про это» напоминает приход ряженых в ахматовской «Поэме». Причем и там, и тут ряженые устраивают вакханалию вне зависимости от воли автора.
С Чуковским, несмотря на его лекцию, у Ахматовой остались дружеские отношения. В 20-е годы он к ней часто приходил. Оставил в своих дневниках свидетельства об этих визитах. Например, он вспоминает беседы с Ахматовой: «По поводу «дылды» и «полосатой наряжен верстой» она говорила с сомнением, словно спрашивала: «Может быть, это Маяковский?» Потом поясняла: «Они, футуристы, любили рядиться...»
Некоторые ахматоведы очень убедительно доказывают, что под «полосатой верстой» скрыт Велимир Хлебников, а некоторые считают, что это мог быть и Блок, ибо «он, стоящий на грани двух столетий - потому и наряжен как верстовой столб».
А Цветаева в статье «Эпос и лирика современной России», которую вполне могла читать в свое время Ахматова, пишет: «Маяковский отрезвляет, то есть, разорвав нам глаза возможно шире - верстовым столбом перста в вещь, а то и в глаз: гляди! - заставляет нас видеть вещь, которая всегда была и которую мы не видели только потому, что спали - или не хотели».
Можно также считать, что «верстовой столб» - Гумилев, потому что много путешествовал, то есть проходил версты, а верста всегда полосатая.
А некоторые считают, что в этом треугольнике:
«...там их трое -
Главный был наряжен верстою,
А другой как демон одет <...>
Третий прожил лишь двадцать лет...»
- «верста» - это Борис Анреп, он был могучего телосложения и высок ростом. У него было стихотворение, написанное в 1916 году и посвященное Ахматовой, которое так и называлось «Версты».
Чтоб они столетьям достались
Их стихи за них постарались,
- пишет Ахматова, поэтому под «верстой», я думаю, выведен просто Поэт. И опять же строчка: «Ты железные пишешь законы...» Это кто? Может быть, имеются в виду законы Николая Гумилева о стихосложении? Ведь по его инициативе в 10-х годах был создан «Цех поэтов». Или теоретические статьи Недоброво о поэзии Серебряного века? А может быть, это Вячеслав Иванов? Как известно, весной 1910-го года в «Башне» у Вячеслава Иванова по средам собиралась так называемая «Про-академия».
«Раскрывались тайны анапестов, пеонов и эпитритов, парсодов и экзодов, - язвительно вспоминал Пяст это время, - слушатели стремились к знаниям, полезным для творчества. А ученейший лектор уходил в глубь веков, и пища, которой он кормил учеников, была академична и подчас суха».


Существо это странного нрава.
Он не ждет, чтоб подагра и слава
Впопыхах усадили его
В юбилейные пышные кресла,
А несет по цветущему вереску,
По пустыням свое торжество.
- Не знаю, почему, но мне в этих строчках всегда мерещится Блок. По-моему, у Корнея Чуковского есть воспоминание, как в «Башне» Блок впервые прочел «Незнакомку» и как все были в таком восторге, что вышли на площадку крыши и попросили Блока прочитать это стихотворение еще раз. И после его сдержанного, глухого, монотонного, безвольного, но трагического голоса, после его последней строчки, в ночи раздалось из Таврического сада многоголосое соловьиное пение. Может быть, это вымысел, но он так подходит Блоку!


И ни в чем не повинен: ни в этом,
Ни в другом и ни в третьем...
Поэтам
Вообще не пристали грехи.
Проплясать пред Ковчегом Завета
- В «Примечаниях редактора» у Ахматовой после «Проплясать пред Ковчегом Завета» написано: см.Библию. Поскольку, как писала Цветаева, дело поэта «вскрыв - скрыть», а мое - раскрыть, то поясню для незнающих, что Ковчег Бог приказал построить из дерева ситим; внутри и снаружи он был обшит золотом, а на крышке - херувимы. В Ковчеге хранились скрижали откровения Бога, его «заветы». Царь Давид, взяв крепость Сион, перевез Ковчег в Иерусалим. А когда вез, то от радости в пути «скакал и плясал». Ахматова здесь, я думаю, подразумевает «знание» Поэта, данное ему Богом.


Или сгинуть!..
Да что там! Про это
Лучше их рассказали стихи.
- Итак, ясно, что здесь Ахматовой выведен Поэт с большой буквы, а уж в зеркалах Белого зала он может дробиться на многочисленные образы.
Поэт в понимании Ахматовой - явление исключительное, высшее проявление человеческой сущности, неподвластное ничему на свете:
Поэт не человек, он только дух -
Будь слеп он, как Гомер,
Иль, как Бетховен, глух,
Все видит, слышит, всем владеет...
Древние называли поэтов «vates» - «Пророки». Именно это и имела в виду Ахматова, когда определяла место поэта в жизни.
Ахматова называет поэта - Поэтом Мироздания и обращается к нему, минуя пространство и время:
Не кружился в Европах бальных,
Рисовал оленей наскальных,
Гильгамеш ты, Геракл, Госсер -
Не поэт, а миф о поэте,
Взрослым был уже на рассвете
Отдаленнейших стран и вер.
Из-за всемирности этого персонажа Ахматова включает в «Поэму» строчки из поэтов разных времен и стран. Исследователи Ахматовой, например, утверждают, что строчки: «Он не ждет, чтоб подагра и слава /Впопыхах усадили его /В юбилейные пышные кресла...» - это почти точная цитата из стихотворения «Боги судили иначе, или Байрон наших дней» Роберта Браунинга. Не говоря уже о заимствованиях из Пушкина, Блока, Кузмина, Цветаевой, Мандельштама, Хлебникова, Маяковского и Пастернака: «Там были все - отказа никто не прислал...»
«Чужое слово» проступает в каждом из персонажей «Петербургской повести». Поэтому - «я на твоем пишу черновике» - не на черновике конкретного человека, а беря у всех. Но, как утверждают, для «Тринадцатого года» Ахматова взяла в «Поэму» в основном фрагменты «культурного набора» того времени. Да и вся фабульная ситуация 1-й части «Поэмы» типична для поэзии 1910-х годов. Например, у поэта того времени, малоизвестного сейчас Скалдина есть стихотворение «Ночь перед Рождеством»:
«Тихо в комнате моей.
Оплывают свечи.
Свет неверный на стене.
Но за дверью слышны мне
Легкий шорох, чьи-то речи.
Кто же там? Входи скорей.
Полночь близко - час урочный!
Что толочься у дверей?

Дверь, неясно проскрипев,
Растворилась. Гость полночный
Входит молча. Вслед за ним
Шасть другой. А за другим
Сразу два, и на пороге
Пятый. Лица странны: лев,
Три свиньи и змей трехрогий
Позади, раскрывши зев.

Ну и гости! Ждал иных.
Говорю им: скиньте хари,
Неразумные шуты,
И скорей свои хвосты
Уберите! Не в ударе
Вы сегодня. Видно, злых
Нет речей и глупы шутки -
Только я-то зол и лих.

Зашипели. Сразу злей
Стали рожи. Ветер жуткий
Дунул вдруг - и свет потух.
Но вдали запел петух, -
Свиньи в дверь, а лев кудлатый
За окно и в печку змей.
Что же, бес иль сон проклятый
Были в комнате моей?»
Или, например, отрывок «Я зажгла заветные свечи...» перекликается со стихотворением Бориса Садовского, который в 1913 году посвятил Ахматовой такие строчки:
«...И при луне новорожденной
Вновь зажигаю шесть свечей.
И стих дрожит, тобой рожденный.
Он был моим, теперь ничей...»
Ахматова написала ему в том же году «Ответ», где:
...Знаю, что Вы поэт,
Значит, товарищ мой.
Как хорошо, что есть
В мире луна и шесть
Вдали зажженных свеч.
Убеждение о союзе и «соавторстве» всех поэтов Ахматова усвоила рано. У своего литературного учителя Иннокентия Анненского она прочитала, что стих - «ничей, потому что он есть никому не принадлежащая и всеми созидаемая мысль».
А что касается присутствия Маяковского и Блока в «Поэме», то можно вспомнить статью Э. Герштейн «Секреты Ахматовой», где она пишет, что первый раз услышала из уст Ахматовой определение «трагический тенор эпохи» в разговоре о Маяковском - задолго до стихотворения 1961 года, где слова «трагический тенор эпохи» относились уже не к Маяковскому, а к Блоку.
Ахматова и раньше в стихах часто меняла посвящения, даты и характеристики героев. В ранних редакциях «Поэмы» Блоку было уделено мало места, он был лишь обозначен как часть фона эпохи. Позже Ахматова вводила блоковские цитаты в свой текст, делая Блока конкретным действующим лицом.
Поэтому можно с уверенностью говорить, что в приведенных выше строках «Поэмы» подразумевался и Блок, и Маяковский - единство противоположностей - Поэт с большой буквы.


Крик петуший нам только снится,
За окошком Нева дымится,
Ночь бездонна и длится, длится -
Петербургская чертовня...
В черном небе звезды не видно,
Гибель где-то здесь, очевидно,
Но беспечна, пряна, бесстыдна
Маскарадная болтовня...
- «Петербургская чертовня» и «маскарадная болтовня» в этом контексте воспринимаются как синонимы. Об этом времени, предвоенном 1913 годе, многие очевидцы отзывались как о маскараде и балагане. Здесь и пестрые кофты футуристов («размалеван пестро и грубо»), резко меняющийся стиль в одежде. Волошин со своими хламидами и венком на голове, платки на плечах Ремизова и его «чертовня» - «Обезьянья Вольная и Великая палата» - шутовской орден, куда была принята и Ахматова; есенинский и клюевский крестьянский балаган («из мужичков», - говорил о себе Клюев, но бывал и набелен, и надушен «Роз Жакмино», как и изысканный Кузмин); аршинные галстуки Бальмонта; Сомов, вырезавший бархатные мушки для Кузмина...
Георгий Иванов про это время вспоминал: «Маскарады, вернисажи, пятичасовые чаи, ночные сборища, мир уайльдовских острот, зеркальных проборов, мир, в котором меняется только узор галстуков».
Время этого «маскарада» длилось долго - между двумя революциями. Началось это с 1905 года, когда на смену символизму стали приходить другие ритмы, другая музыка, и закончилось с приходом Первой мировой войны и революции 1917 года. Но и помимо этого отрезка времени в русской истории были такие периоды «безумств» накануне трагических свершений. Можно вспомнить, например, строчки из Фета:
«Но вот иные лица. Что за взгляд!
В нем жизни блеск и неподвижность смерти.
Арапы, трубочисты - и наряд
Какой-то пестрый, дикий. Что за черти?
«У нас сегодня праздник, маскарад, -
Сказал один, преловкий, - но поверьте,
Мы вежливы, хотя и беспокоим.
Не спится вам, так мы здесь бал устроим».
«Крик петуший»- может быть, евангельский, может быть, из пушкинской «Сказки о золотом петушке» («Странная сказка!» - напишет Ахматова) или из «Шагов командора» Блока.
Крик:
«Героя на авансцену!»
Не волнуйтесь: дылде на смену
Непременно выйдет сейчас
И споет о священной мести...
Что ж вы все убегаете вместе,
Словно каждый нашел по невесте,
Оставляя с глазу на глаз
Меня в сумраке с черной рамой,
Из которой глядит тот самый,
Ставший наигорчайшей драмой
И еще не оплаканный час?
- Меня давно смущало, что в первой части «Поэмы» - в маскараде автор относится к гостям как к бездушной толпе. Гости - «краснобаи и лжепророки», «ряженые». Но ведь там почти все персонажи - люди с трагическими судьбами! Когда Ахматова писала «Поэму», она не могла не знать о судьбе Мейерхольда, Мандельштама, Клюева, того же Кузмина - одинокого, бедного, не печатавшегося, о самоубийстве Маяковского, Цветаевой, Есенина. Там были и те, кто «покинул Родину», - уехали Анреп, Лурье, Судейкина, Павлова, Карсавина, Шаляпин, Стравинский... - всех их Ахматова тоже любила. И если толпа ряженых была «без героя», то кто, наконец, «Непременно выйдет сейчас / И споет о священной мести»? Неужели «гусарский мальчик» Всеволод Князев? Конечно же, нет. Тогда - кто?..


В 1965 году Ахматова писала следующее: «Вы не можете себе представить, сколько диких, нелепых и смешных толков породила эта «Петербургская повесть». Строже всего, как это ни странно, ее судили мои современники, их обвинения сформулировал в Ташкенте X., когда сказал, что я свожу какие-то счеты с эпохой (10-е годы) и людьми, которых или уже нет, или которые не могут мне ответить. Тем же. кто не знает некоторые «петербургские обстоятельства», поэма будет непонятна и неинтересна.,.»
В этой цитате нет попытки оправдаться. Автор и себя тоже судит: «С той, какою была когда-то... снова встретиться не хочу...» и больше всех винит себя в разыгравшейся петербургской трагедии. Я намеренно здесь пишу «автор», а не «Ахматова», потому что она здесь, как и персонажи 13-го года в «Поэме», стала символом, «двойником», а в искусстве другие законы и другие оценки, нежели в жизни, тем более в трагедии, чем и является «Поэма без героя».
В трагедии нет правых и неправых. В трагедии царствует Рок. В «Поэме» этим Роком стал «Настоящий Двадцатый Век».
Когда Ахматову спрашивали: кто же все-таки «герой» в «Поэме», она иногда отвечала: «Время, Город, Автор».
Конечно, Время и, конечно, Город, которому она посвятила «Эпилог». И - Автор, беседующий со своей «неукротимой совестью». Анна Андреевна говорила, что «Поэма» превращается порой в биографию автора, «как бы увиденную кем-то во сне или в ряде зеркал». Автор - синоним Поэта с большой буквы.


Это все наплывает не сразу.
Как одну музыкальную фразу,
Слышу шепот: «Прощай! Пора!
Я оставлю тебя живою,
Но ты будешь   м о е й   вдовою,
Ты - Голубка, солнце, сестра!»
На площадке две слитые тени...
После - лестницы плоской ступени,
Вопль: «Не надо!» и в отдаленье
Чистый голос:
«Я к смерти готов».
- Здесь вроде бы начинается сюжет, и этот голос - голос Князева, потому что «Прощай! Пора» - строчки из его стихотворения, посвященного Судейкиной. Но сама Ахматова вспоминала, как в 1934 году они с Мандельштамом гуляли по Москве и, поворачивая на Гоголевский бульвар, он спокойно сказал: «Я к смерти готов». А может быть, Ахматова вспомнила здесь и Гумилева, у которого в трагедии «Гондла», в предсмертном монологе героя, есть такие слова: «Я вином благодати опьянялся и к смерти готов».
В стихах Ахматовой, как мы уже говорили, очень много скрытых цитат из друзей-поэтов, они служат опознавательными знаками времени. И не только цитаты из поэтов. Происходит введение значимых для нее людей в мир ее «Поэмы».


Факелы гаснут, потолок опускается. Белый (зеркальный) зал снова делается комнатой автора. Слова из мрака:

Смерти нет - это всем известно,
Повторять это стало пресно,
А что есть - пусть расскажут мне.
- Если бы не ремарка, то в строчках сталкиваются два ощущения: «я к смерти готов» и сразу же: «смерти нет». Абсолютно чеховский прием. Например, в «Трех сестрах» начало - поэтический монолог-воспоминание Ольги, который кончается словами: «Боже мой! Сегодня утром проснулась, увидела массу света, увидела весну, и радость заволновалась в моей душе, захотелось на родину страстно...» И сразу же реплики входящих Соленого и Чебутыкина: «Черта с два!» и Тузенбаха: «Конечно, вздор». И такое столкновение у Чехова в пьесах можно встретить часто, но пауза между этими репликами (входят, садятся, молчат и т.д.) убивает юмор. Я только про себя посмеивалась, когда играла и в «Трех сестрах», и в «Вишневом саде», а зрители, как это ни странно, этих стыков не замечали.
«Смерти нет» - эта мысль из Библии. В «Евангелии от Луки» есть строчка: «Бог же не есть Бог мертвых, но живых, ибо у него все живы». И потом, как известно, в ахматовском стихотворении:
А вы, мои друзья последнего призыва!
Чтоб вас оплакивать, мне жизнь сохранена,
Над вашей памятью не стыть плакучей иной,
А крикнуть на весь мир все ваши имена!
Да что там имена!
Захлопываю святцы!
И на колени все!
Багровый хлынул свет!
Рядами стройными выходят ленинградцы
Живые с мертвыми - для Бога мертвых нет.
Правда, когда это стихотворение было опубликовано впервые, последняя строчка звучала: «Для славы мертвых нет». Но это уже дела советской цензуры.
«Смерти нет - это всем известно» - это и цитата из «Бесов» Достоевского. Сразу вспоминаются строчки Ахматовой:
Не повторяй - душа твоя богата -
Того, что было сказано когда-то,
Но, может быть, поэзия сама -
Одна великолепная цитата.
Конечно, Анна Андреевна имела в виду не прямую цитату, хотя иногда не гнушалась и прямой. Иронические, иногда двусмысленные цитаты можно встретить не только у Ахматовой. Это - шутки гениев. Например, в «Катерине Измайловой» у Шостаковича слова «Какая вонь, какая вонь», когда находят в кадке разложившийся труп, положены на музыку увертюры Чайковского к «Евгению Онегину».
А что касается «смерти нет», то у самой Ахматовой по этому поводу есть строчки:
Наше священное ремесло
Существует тысячи лет...
Но еще ни один не сказал поэт,
Что мудрости нет, и старости нет,
А может, и смерти нет.
Из этого отрицания ясно, что мудрость есть, и старость есть, но в «может» - сомнение: есть ли смерть?
У поздней Ахматовой слово «смерть» в поэзии не встречается, хотя есть цикл стихов под общим названием «Смерть». Например:
Я была на краю чего-то,
Чему верного нет названья...
Зазывающая дремота.
От себя самой ускользанье...
Или:
А я уже стою на подступах к чему-то,
Что достается всем, но разною ценой...
А в «Северных элегиях» есть строчки:
Мне ведомы начала и концы,
И жизнь после конца, и что-то,
О чем теперь не надо вспоминать.
Обращаю внимание читателя, что это было написано задолго до книги Боуэлса «Жизнь после смерти» и всех статей на эту тему.


Кто стучится?
Ведь всех впустили.
Это гость зазеркальный? Или
То, что вдруг мелькнуло в окне...
Шутки ль месяца молодого,
Или вправду там кто-то снова
Между печкой и шкафом стоит?
- «То, что вдруг мелькнуло в окне» - парафраз из пушкинской «Пиковой дамы», когда к Германцу приходит умершая Графиня. И опять - «гость зазеркальный», хотя в ремарке Ахматова пишет, что Белый (зеркальный) зал становится комнатой автора. Поэтому «гость зазеркальный» может быть и «гостем из будущего» или тем, кто помимо нас живет в зеркалах - живет своей жизнью, не отраженной, а своей - зазеркальной, потусторонней. Я очень люблю китайскую легенду о «жителях зеркал», которые в некую пору имели свой, отличный от людей земли, облик и жили по-своему. Но однажды они взбунтовались и вышли из зеркал. Тогда император силой загнал их обратно и приговорил к схожести с людьми. Отныне они обязаны были только повторять земную жизнь. Но, гласит легенда, так не будет продолжаться вечно. Отраженные тени Зазеркалья однажды проснутся и вновь обретут независимость, заживут своей, неотраженной жизнью...
«Между печкой и шкафом стоит» - пример двойственного, расслаивающегося образа. Во-первых, в «Бесах» Достоевского Кириллов перед смертью, когда Верховенский требует от него обещанного самоубийства, стоит между печкой и шкафом. А во-вторых, как я уже писала, Ахматова верила легенде, по которой Павел I в зеркальном зале на балах графа Шереметева подслушивал гостей, стоя за шкафом.


Бледен лоб и глаза открыты...
Значит, хрупки могильные плиты,
Значит, мягче воска гранит...
- Отточия Ахматовой уводят в бесконечность. Слишком многих она похоронила к этому времени. (Хотя, по воспоминаниям Анны Каминской, сама Анна Андреевна редко ходила на похороны.) В Зазеркалье Белого зала, как я уже говорила, отразилось множество персонажей разных эпох.
Например, когда к концу 30-х брак Пунина и Ахматовой распался, она написала стихотворение, в котором собственная беда переплелась с мрачной историей Фонтанного Дома.
От тебя я сердце скрыла,
Словно бросила в Неву.
Прирученной и бескрылой
Я в дому твоем живу.
Только... ночью слышу скрипы.
Что там - в сумраках чужих?
Шереметевские липы...
Переклички домовых...
Осторожно подступает,
Как журчание воды,
К уху жарко приникает
Черный шепоток беды -
И бормочет, словно дело
Ей всю ночь возиться тут:
«Ты уюта захотела,
Знаешь, где он твой уют?»


Вздор, вздор, вздор! - От такого вздора
Я седою сделаюсь скоро
Или стану совсем другой.
Что ты манишь меня рукою?!
За одну минуту покоя
Я посмертный отдам покой.
- «Вздор, вздор, вздор» - одно и то же слово множится, как в зеркалах, как эхо. Или дальше в «Поэме»: «Не дари, не дари, не дари мне...» И в одном из стихотворений тот же прием:
Или забыты, забыты, за...
кто там
Так научился стучать?
Вот и идти мне обратно к воротам
Новое горе встречать.
У Ахматовой «зеркало» и «эхо» как бы синонимы. «Зеркало и эхо - все отражая, но ни на что не отвечая - оставляют человека с его вопросами в мире одного», - записывает Анна Андреевна в своих записных книжках.
То, что авторский голос всегда присутствует и там, где действуют и отражаются «двойники-тройники», можно понять по ее же строчкам:
Себе самой я с самого начала
То чьим-то сном казалась или бредом,
Иль отраженьем в зеркале чужом,
Без имени, без плоти, без причины.
Зеркала в ахматовской поэзии встречаются часто: «А глаза глядят сурово / В потемневшее трюмо». Или: «Завтра мне скажут, смеясь, зеркала...»
Лидия Корнеевна Чуковская записала слова Ахматовой: «Чтобы добраться до сути, надо изучать гнезда постоянно повторяющихся образов в стихах поэта - в них и таится личность автора и дух его поэзии». Я думаю, что образ зеркала как раз и есть одно из этих «гнезд». Он у Ахматовой повсюду. А в «Поэме без героя» - еще и Зазеркалье.
Только зеркало зеркалу снится.
Тишина тишину сторожит...
ЧЕРЕЗ ПЛОЩАДКУ
Интермедия

Где-то вокруг этого места («...но беспечна, пряна, бесстыдна маскарадная болтовня...») бродили еще такие строки, но я не пустила их в основной текст:
- Хотя на самом деле ведь пустила! Интермедия - это хор. Вроде бы безымянный, как гул времени, но за каждой репликой угадывается определенный герой. Ахматова говорила, что, может быть, это либретто балета или киносценарий, где нужны диалоги и реплики отдельным персонажам.


«Уверяю, это не ново...
Вы дитя, Signor Casanova...»
«На Исакьевской ровно в шесть...»
- Я не думаю, что надо расшифровывать эти отдельные фразы, но чтобы почувствовать аромат времени 1913 года, можно вспомнить стихотворение Георгия Иванова о музыкальных вечерах в Институте истории искусств, основанном графом Зубовым в 1912 году. Институт находился на Исаакиевской площади, в доме 5. Концерты начинались в шесть часов вечера.
«В пышном доме графа Зубова
О блаженстве, о Италии
Тенор пел. С румяных губ его
Звуки, тая, улетали и...
За окном, шумя полозьями,
Пешеходами, трамваями,
Гаснул, как в туманном озере.
Петербург незабываемый.
Абажур светился матово
В голубой овальной комнате.
Нежно гладя пса лохматого,
Предсказала мне Ахматова:
«Этот вечер Вы запомните».
Этот вечер и саму Анну Андреевну в период ее короткого романа с графом Зубовым запомнил не только Георгий Иванов, но и еще один знаменитый современник - Федор Степун, который про вечер у Зубова писал: «Анна Ахматова мне при первой и единственной встрече не понравилась. Быть может, оттого, что она как-то уж слишком эффектно сидела перед камином на белой медвежьей шкуре, окруженная какими-то на петербургский лад изящными, перепудренными и продушенными визитками».
Ахматова неохотно вспоминала имя Зубова (в разговорах с Павлом Лукницким) в числе тех мужчин, с которыми была близка.
Тем не менее в 1910-е годы она посвятила графу В.П.Зубову стихотворение:
Как долог праздник новогодний,
Как бел в окошках снежный цвет.
О Вас я думаю сегодня
И нежный шлю я Вам привет.
………………………………….
И дом припоминая темный
На левом берегу Невы,
Смотрю, как ласковы и томны
Те розы, что прислали Вы.
Анна Андреевна называла дом Зубова «темным», потому что этот дом-дворец был облицован черным мрамором. И в этом роскошном дворце Валентин Платонович Зубов - богач, меценат и искусствовед - основал Институт истории искусств, где в легендарном Зеленом зале с малахитовым камином устраивались концерты. Георгий Иванов об этих вечерах впоследствии напишет: «Шелест шелка, запах духов, смешанная русско-французская болтовня. <…> Рослые лакеи в камзолах и белых чулках разносят чай, шерри-бренди, сладости...»
В 1916 году Институт истории искусств приобрел государственный статус и до 1920 года все еще носил имя Зубова. Закрыт он был в 1930-м.
С графом Зубовым Ахматова встретилась спустя много лет в Париже, в 1965 году, когда ей было 76 лет, а Зубову 81 год. Встреча, по воспоминаниям Никиты Струне, была нежной: «Анна Андреевна пристально и ласково смотрела на своего совсем уже старенького на вид посетителя и сказала: «Ну вот, привел Господь еще раз нам свидеться».


«Как-нибудь побредем по мраку,
Мы отсюда еще в «Собаку»...
- Про «Бродячую собаку» написано много. В 1913 году это было самое модное кабаре - подвал без окон, со стенами, расписанными Сапуновым, Белкиным, Кульбиным и Судейкиным экзотическими цветами и птицами, где собирались «все». Мне здесь хочется привести стихи Всеволода Князева, которые так и называются «В подвале»:
«Певучесть скрипок... Шум стаканов...
Невнятный говор... Блеск огней...
И белый строй столов, диванов
Среди лучей, среди теней...
………………………………
Тобой я остаюсь плененным
Под эти скрипки, этот шум!..»
Официальный адрес «Бродячей собаки»: Михайловская площадь, дом 5. Нужно было спуститься на 14 ступенек вниз, и возникал бронзовый барельеф собаки с колокольчиком на шее, положившей лапу на театральную маску. У входа на конторке лежала толстая книга в переплете из свиной кожи, она так и называлась - «Свиная книга», где поэты оставляли свои автографы-экспромты.
Георгий Иванов так описывает «Бродячую собаку»: «Комнат <...> всего три. Буфетная и две «залы» - одна побольше, другая совсем крохотная. Это обыкновенный подвал <...> Теперь стены пестро расписаны <...> В глубинной зале вместо люстры выкрашенный сусальным золотом обруч. Ярко горит огромный кирпичный камин. На одной из стен большое овальное зеркало. Под ним длинный диван - особо почетное место. Низкие столы, соломенные табуретки». Все это потом, когда «Собака» перестала существовать, с насмешливой нежностью вспоминала Ахматова:
Да, я любила их - те сборища ночные,
На низком столике стаканы ледяные.
Над черным кофеем голубоватый пар.
Камина красного тяжелый зимний жар...
В марте 1914 года в «Бродячей собаке» был знаменитый вечер Тамары Карсавиной (один из двойников Судейкиной в «Поэме»). Она, как пишет Ахматова в либретто к «Поэме», танцевала на зеркале. Позже, уже в наши дни, зеркало для балета будут использовать многие балетмейстеры. Там же, в «Собаке», Судейкина танцевала балет Ильи Саца «Пляс козлоногих».
Познакомившись в 1914 году в «Собаке» с Артуром Лурье, Ахматова посвятила ему строчки:
...веселость едкую литературной шутки
И друга первый взгляд, беспомощный и жуткий.
В «Бродячей собаке» Ахматова познакомилась и с Маяковским. Его представил Мандельштам. Маяковскому тогда было 20 лет, он носил черно-желто-белую полосатую кофту («размалеван пестро и грубо») и всем своим поведением любил эпатировать публику.
В начале 13-го года, в годовщину открытия «Собаки», Ахматова написала:
Все мы бражники здесь, блудницы,
Как невесело вместе нам!
На стенах цветы и птицы
Томятся по облакам.
Мне хочется привести отрывок из мемуаров балетного критика Шайкевича, названных «Петербургская богема», где передается атмосфера этого подвала: «На эстраду маленькими, быстрыми шажками взбирается удивительное, ирреальное, словно капризным карандашом художника-визионера зарисованное, существо (Михаил Кузмин. - А.Д.). Это мужчина небольшого роста, тоненький, хрупкий, в современном пиджаке, но с лицом не то фавна, не то молодого сатира, какими их изображают помпеянские фрески. Черные, словно лаком покрытые, жидкие волосы зачесаны на боках вперед, к вискам, а узкая, будто тушью нарисованная, бородка вызывающе подчеркивает неестественно румяные щеки. Крупные, выпуклые, желающие быть наивными, но многое, многое перевидевшие глаза осиянны длинными, пушистыми, словно женскими, ресницами. Он улыбается, раскланивается и, словно восковой, Коппелиусом оживленный автомат, садится за рояль. Какие у него длинные, бледные, острые пальцы. Приторно-сладкая, порочная, дыхание спирающая истома находит на слушателей».
И если Кузмин дал Всеволоду Мейерхольду, как я уже писала, кличку «Доктор Дапертутто», то Мейерхольд, в свою очередь, отзывался о Кузмине как об «остром, своеобразном поэте-музыканте, в совершенстве владевшем искусством uberbrettel (варьете, кабаре. - А.Д.) театра».
В «Бродячей собаке» устраивались «необычные среды и субботы» - « вечера веселого мракобесия» - маскарады, участники которых должны были являться в карнавальных костюмах. Но и без этого завсегдатаи кабаре выглядели необычно. Например, про Маяковского того времени Бенедикт Лившиц пишет: «Одетый не по сезону легко, со львиной застежкой на груди, в широкополой черной шляпе, надвинутой на самые брови, он казался членом сицилианской мафии, игрою случая заброшенным на петроградскую сторону... Его размашистые, аффектированные, резкие движения, традиционные для всех оперных злодеев, басовый регистр, прогнатическая нижняя челюсть, волевое выражение которой не ослабляло даже отсутствие передних зубов». А сам Лившиц ходил в «Собаку» в огромном ярком галстуке из набивной ткани или в «черном жабо прокаженного Пьеро».
В «Поэме» Ахматовой тени из тринадцатого года приходят как ряженые из подвала «Бродячей собаки».


«Вы отсюда куда?»
- «Бог весть!»
Санчо Пансы и Дон Кихоты
И, увы, содомские Лоты
Смертоносный пробуют сок,
Афродиты возникли из пены,
Шевельнулись в стекле Елены,
И безумья близится срок.
- Вспомним строчки Мандельштама: «Останься пеной, Афродита...», а шевельнувшиеся в стекле Елены предрекают начало новой «троянской» войны. И здесь уже не конкретные персонажи 13-го года, а литературные герои, то есть явные символы.


И опять из Фонтанного грота,
Где любовная стонет дремота,
Через призрачные ворота
И мохнатый и рыжий кто-то
Козлоногую приволок.
- «Призрачные ворота» - ворота, построенные Растрелли во дворе дома графа Шереметева, там же в саду был Фонтанный грот. И грот, и ворота разрушены в 10-е годы. В «Прозе о Поэме» Ахматова вспоминает этот грот, который «не первый раз возникает в бреду, и оттуда фавн приносит (L'apres midi и т.д.) Козлоногую».
«Козлоногая» - роль Глебовой-Судейкиной в балете Клода Дебюсси «Послеполуденный отдых фавна». Казалось бы, здесь нет двойника, это, конечно, Олечка Судейкина. Но... недаром дальше строчки:


Всех наряднее и всех выше,
Хоть не видит она и не слышит -
Не клянет, не молит, не дышит,
Голова Madame de Lamballe.
- У Волошина есть стихи о голове m-me de Lambaile, плывущей на пике над разъяренной толпой:
«...И казалось, в Версале, на бале я,
Плавный танец кружит и несет...»
Madame de Lambaile была, как известно, фавориткой Марии Антуанетты, которая тайно наблюдала через окно жуткую картину расправы разъяренной толпы над своей любимой подругой.
Тема обезглавливания - навязчивый мотив в лирике Ахматовой, Он прослеживается в стихах 21 - 22-го годов. Например, в стихотворении «Страх, во тьме перебирая вещи...», связанном со слухами о гибели Николая Гумилева: «Лучше б мне на площади зеленой / На помост некрашеный прилечь». Или в стихотворении «Слух чудовищный бродит по городу», где появляется седьмая жена Синей Бороды, тоже Анна: «И над шеей безвинной и нежною / Не подымется скользкий топор».





  К списку всех книг Аллы Демидовой
  К статьям о книге "Ахматовские зеркала"


  


  На предыдущуюНа следующую   


1 часть 2 часть 3 часть 4 часть 5 часть
Анна Ахматова.
Поэма без героя. Триптих.
(1940-1962)
Анна Ахматова.
1913 год, или Поэма без героя. Решка.
Первая редакция (1940-1942)



Биография| Новости| В театре| В кино
Книги| Аудио и видео| Интервью| Статьи и ...
Портреты| Гостевая| Авторы
Интересные ссылки

© На странице использована иллюстрация
из книги "Ахматовские зеркала".
Издатель Александр Вайнштейн.
Художник Алексей Ганнушкин
© 2004-2006 Copyright  Администратор сайта