Анна Ахматова.
Поэма без героя. Триптих.
(1940-1962)
Анна Ахматова.
1913 год, или Поэма без героя. Решка.
Первая редакция (1940-1942)
1 часть 2 часть 3 часть 4 часть 5 часть


Позже Ахматова написала стихотворный триптих, озаглавленный «Сказка о черном кольце». Первые две его части были опубликованы еще в сборнике «Anno Domini», третья часть - только в 1940 году, причем под стихами были проставлены даты: 1917 - 1936. Первая часть триптиха была такая:
Мне от бабушки-татарки
Были редкостью подарки;
И зачем я крещена,
Горько гневалась она.
А пред смертью подобрела
И впервые пожалела
И вздохнула: «Ах, года!
Вот и внучка молода».
И простивши нрав мой вздорный,
Так сказала: «Он по ней,
С ним ей будет веселей».
Анреп пишет, что Ахматова получила в дар от бабушки «перстень черный». В Англии такие кольца назывались «траурными». Кольцо было золотое, снаружи покрытое черной эмалью, но ободки оставались золотыми. В центре черной эмали был маленький бриллиант. Анна Андреевна всегда носила это кольцо и приписывала ему таинственную силу.
Это кольцо Ахматова подарила Анрепу в 1916 году в Царском Селе. Он вспоминает, как они сидели рядом в большой компании и слушали чтение Недоброво - он написал трагедию «Юдифь» и решил показать ее друзьям. Во время этого чтения Ахматова незаметно для всех опустила в руку Анрепа свое кольцо, продолжая слушать и смотреть на Недоброво... Дальше Анреп пишет: «Через несколько дней я должен был уезжать в Англию. За день до моего отъезда получил от А.А. ее книгу стихов «Вечер» с надписью:
Борису Анрепу -
Одной надеждой меньше стало,
Одною песней больше будет.
Анна Ахматова
1916, Царское Село.
13 февраля».
В феврале же 1916 года Ахматова пишет:
Словно ангел, возмутивший воду,
Ты взглянул тогда в мое лицо,
Возвратил и силу, и свободу,
И на память чуда взял кольцо.
Мой румянец жаркий и недужный
Стерла богомольная печаль.
Памятным мне будет месяц вьюжный,
Северный встревоженный февраль.
В 1917 году Анреп приезжает ненадолго в Петербург, встречается с Ахматовой на квартире Срезневской, где она тогда жила, и прощается с ней навсегда.
Сразу стало тихо в доме,
Облетел последний мак,
Замерла я в долгой дреме
И встречаю ранний мрак.
Плотно заперты ворота,
Вечер черен, ветер тих,
Где веселье, где забота,
Где ты, ласковый жених?
Не нашелся тайный перстень,
Прождала я много дней,
Нежной пленницею песня
Умерла в груди моей.
1917 год.
Анреп пишет, что кольцо всегда берег, но во время Второй мировой войны в его мастерскую попала бомба, и оно пропало.
Когда они встретились в Париже в 1965 году, Анна Андреевна, по словам Анрепа, ждала его рассказа об этом кольце и, может быть, его возвращения, но он не смог пересилить себя и сознаться, что кольцо это не сохранил.
Их встречу он описывает довольно подробно. Разговор у них «не клеился». Под своими воспоминаниями Анреп приписал стихотворение Ахматовой, обращенное, естественно, к нему:
Это просто, это ясно,
Это всякому понятно -
Ты меня совсем не любишь,
Не полюбишь никогда...
1917 год
В 1961 году, предвосхищая неожиданную встречу с ним в 1965-м, Ахматова еще раз возвращается к теме этой любви и расставания, и снова возникает кольцо:
Всем обещаньям вопреки
И перстень сняв с моей руки,
Забыл меня на дне...
Ничем не мог ты мне помочь.
Зачем же снова в эту ночь
Свой дух прислал ко мне?
Он строен был, и юн, и рыж,
Он женщиною был,
Шептал про Рим, манил в Париж,
Как плакальщица выл...
Он больше без меня не мог:
Пускай позор, пускай острог...

Я без него могла.

Последняя, отделенная от текста, да и от всего «романа» строчка симптоматична - за ней стоит и «ведь могла» и «смогла», то есть вся последовавшая после разлуки 1917 года жизнь.
Об отношениях Недоброво, Анрепа и Ахматовой можно было бы написать хорошую пьесу. Воспоминаний, да и стихов, по этому поводу у всех троих осталось много. Играть в такой пьесе было бы наслаждением, ибо в отношениях всех троих проглядывают «третьи, седьмые и двадцать девятые» планы...
Страстную и долголетнюю любовь к Анрепу Ахматова считала предательством по отношению к Недоброво и всю жизнь ощущала вину перед ним. В своих воспоминаниях об этом периоде Анреп пишет: «В последние годы своей жизни Недоброво перестал чувствовать дружеское расположение ко мне из-за ревности к А.А.А. Я никогда не подозревал этой перемены в нем, не имевшей никаких оснований. Мое преклонение перед Ахматовой было исключительно литературное и платоническое».
Некоторые ахматоведы, в частности Глеб Струве, считают, что за строчками: «полосатой наряжен верстой», а в «Решке» - «главный был наряжен верстою» скрываются и Недоброво, и Анреп. А сам Борис Анреп, прочитав уже в старости «Поэму», был убежден, что за строчками:
«Ты железные пишешь законы:
Хаммураби, ликурги, солоны
У тебя поучиться должны...» -
скрывается Недоброво. Может быть. Но мне кажется, что именно здесь соединять биографические и поэтические черты не стоит.
В «Поэме» надо постоянно помнить о Белом зале - «Зазеркалье», где все двоится, десятерится, где нет конкретных дат и времени, одно наслаивается на другое. Но я об этом уже писала вначале.
А в черновике у Ахматовой после строчек «А теперь бы домой скорее...» стояло:
И уже, заглушая друг друга,
Два оркестра из тайного круга
Звуки шлют в лебединую сень.
Но где голос мой и где эхо,
В чем спасенье и в чем помеха,
Где сама я и где только тень.
Про Анрепа можно еще добавить, что он, как и Берлин, не увиделся с Ахматовой в 1965 году в Англии, хотя и был там в это время. Когда Ахматовой вручали премию, он, по его воспоминаниям, не захотел томиться в очереди, чтобы поздравить ее. И, как и Исайя Берлин, оказался потом в Париже. В его мастерской раздался звонок и мужской голос спросил: «Вы хотите встретиться с Ахматовой?» Они встретились. И тоже, по его воспоминаниям, как и в случае с Берлиным, встретились два старых человека. Да и сама Ахматова, рассказывая об этой встрече, призналась Виленкину: «Встретились. И это было очень страшно». А Найману сказала: «Мы чувствовали себя убийцами».
ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ И ПОСЛЕДНЯЯ

Любовь прошла - и стали ясны
И близки смертные черты.
- Эпиграф - из последнего стихотворения Всеволода Князева. Фигура Князева для Ахматовой была символом поворотного 1913 года и основной для этой главы. В раннем стихотворении
Ахматова писала о нем:
Вкруг него дорогие тени.
Но напрасны слова молений,
Милых губ напрасен привет.
И сияет в ночи алмазной,
Как одно виденье соблазна,
Тот загадочный силуэт...
Князев был соблазном для многих, не только для женщин. В 1910 году начался его роман с Михаилом Кузминым. Князев посвящал ему свои стихи. Вот одно из них:
«Я приеду... войду с синим лацканом
В его комнату, полную книг...
Сяду в кресло, - быть может, обласканным,
А быть может, и нет... В один миг
Все мне скажут глаза, осененные
Кружевами прошедших минут...
Разлюбившие или влюбленные -
Они мне никогда не солгут...
Не солгут... и покорны и вверены
Обаянью ожившего сна,
Можем снова найти рай потерянный.
Рай, при смутном мерцаньи окна...»
В 1912 году Кузмин и Князев готовили совместный сборник стихов «Пример влюбленным», который иллюстрировал Сергей Судейкин. И в том же году Михаил Кузмин воспел свои отношения с Князевым в цикле стихов «Осенний май». И провидчески писал тогда: «Все можем мы. Одно лишь не дано нам: / Сойти с путей, где водит тайный рок».
Пророчества у хороших поэтов не редки. Кузмин, как и Ахматова, в этом был искусен. У Кузмина:
«Бывают странными пророками
Поэты иногда...
Косноязычными намеками
То накликается,
То отвращается
Грядущая беда».
Два года продолжалась эта странная дружба. Князев, поступив в гусарский полк, вынужден был жить в Риге. Кузмин пишет ему два акростиха с посвящением: «Милому, чистому, благородному моему Всеволоду, единственному, которого люблю я больше всего на свете». В стихах к нему - любовь и нежность. В цикле «Форель разбивает лед» - звуки страсти. В «Осенних озерах» (вторая книга стихов) - третья часть опять посвящена Князеву. Но уже в 1927 году, в заключении «Форели», Кузмин пишет:
«...Видно, я
И не влюблен, да и отяжелел.
Толпой нахлынули воспоминанья,
Отрывки из прочитанных романов,
Покойники смешалися с живыми,
И так все перепуталось, что я
И сам не рад, что все это затеял».
Или:
«На обоях сквозь дремоту
Вижу буквы «В» и «К»:
Память тихо улетает,
Застилает взор туман...
Сквозь туман плывет и тает
Твой «зеленый доломан».
Кузмин считал, что будь он рядом с Князевым в 13-м году, тот бы не застрелился (так же говорила и Лиля Брик о Маяковском).
Начиная с 1912 года Князев все свои стихи посвящал Ольге Судейкиной: «Вот наступил вечер / Я стою на балконе / Думаю все только о Вас, о Вас...»
Ремарка в начале четвертой главы:
Угол Марсова Поля. Дом, построенный в начале XIX века братьями Адамини. В него будет прямое попадание авиабомбы в 1942 году. Горит высокий костер. Слышны удары колокольного звона от Спаса на Крови. На Поле за метелью призрак дворцового бала. В промежутке между этими звуками говорит сама Тишина:
- В доме Адамини жила с 1910 года Судейкина. В записных книжках Ахматовой я наткнулась на такую запись о «Поэме»: «...она упрямо осталась на своем роковом углу у дома, который построили в начале 19-го века братья Адамини, откуда видны окна Мраморного дворца, а мимо под звуки барабана возвращаются в свои казармы курносые павловцы.
Все таинства Летнего сада -
Наводненья, свиданья, осада...»
На углу Марсова Поля в 18-м веке выступала труппа итальянских актеров, игравших в традиции «Комедии масок», которую так любила Судейкина. (Многие, кстати, говорили, что не пойди она вслед за Мейерхольдом, также увлекавшимся итальянскими масками, ее бы ждало большое актерское будущее.)
На этом же углу в конце 19-го века устраивались балаганы на Масляной неделе.
После закрытия «Бродячей собаки» в 1915 году в доме на углу Марсова Поля открылся другой подвал под названием «Привал комедиантов», поэтому и возникли строчки о квартире Судейкиной: «Дом, пестрей комедьянтской фуры». В этом же доме находилось «Художественное бюро Добычиной», где, согласно замыслу балета по «Поэме», на стенах должны были бы висеть портреты людей 1910-х годов, которые потом оживали бы и начинали танцевать.
Раньше в «Поэме» говорил Ветер, теперь - Тишина. Тишина у поздней Ахматовой почти всегда отождествляется со смертью:
Так вот над погибшим Парижем
Такая теперь тишина.
Именно тишина «во тьме над ухом смерть пророчит». В 1943 году Ахматова пишет:
Когда я называю по привычке
Моих друзей заветных имена,
Всегда на этой странной перекличке
Мне отвечает только тишина.


Глава начинается строчками:
Кто застыл у померкших окон,
На чьем сердце «палевый локон»...
- В стихах Князева, посвященных Судейкиной, есть и «Сколько раз проходил мимо окон...» и «палевый локон».


Ветер, полный балтийской соли,
Бал Метелей на Марсовом Поле,
И невидимых звон копыт…
- «Звон копыт», конечно, реминисценция из пушкинского «Медного всадника», когда за маленьким гибнущим человечком на бронзовом коне скачет «всадник медный». Но здесь пока этот звон «невидимый», то есть еще не выявленный. У Ахматовой есть более реальные строчки: «Стынет в грозном нетерпенье / Конь Великого Петра».


И безмерная в том тревога,
Кому жить осталось немного,
Кто лишь смерти просит у Бога
И кто будет навек забыт.
- И опять мне здесь слышится перекличка с одним ахматовским стихотворением 1913 года:
Мальчик сказал мне: «Как это больно!»
И мальчика очень жаль.
Еще так недавно он был довольным
И только слыхал про печаль.
А теперь он знает все не хуже
Мудрых и старых вас,
Потускнели и, кажется, стали уже
Зрачки ослепительных глаз.

Я знаю: он с болью своей не сладит,
С горькой болью первой любви.
Как беспомощно, жадно и жарко гладит
Холодные руки мои.
И хоть, как пишут исследователи творчества Ахматовой, это стихотворение было посвящено другому адресату - Линдбергу, которого вроде бы и нет в «Поэме», но, как всегда у Ахматовой, не все так просто.
Я нашла маленькую пометку Ахматовой на полях автографа «балетного либретто» к «Поэме без героя»: «Миша Линдберг - 24 декабря 1911 года».
Ахматова писала: «...первый росток (первый толчок), который я десятилетиями скрывала от себя самой, - это, конечно, запись Пушкина: «Только первый любовник производит впечатление на женщину, как первый убитый на войне!» Всеволод был не первым убитым и никогда моим любовником не был, но его самоубийство было так похоже на другую катастрофу, что они навсегда слились для меня».
В Линдберга Ахматова, по одним воспоминаниям, была влюблена, по другим - нет. Он был сыном директора Санкт-Петербургского кадетского корпуса и покончил жизнь самоубийством в декабре 1911 года во Владикавказе. Ахматова посвятила ему «Мальчик сказал мне...» и «Высокие своды костела». Оба стихотворения - 1913 года. В «Высоких сводах»:
Я не знала, как хрупко горло
Под синим воротником...
Сюжет этого стихотворения напоминает историю Всеволода Князева, несмотря на то, что в стихотворении он не застрелился, а повесился. Вспомните строчку Князева: «...войду с синим лацканом».
Думаю, что в этой главе «Поэмы» у Всеволода Князева есть двойник - это Михаил Линдберг, о котором Ахматова всегда вспоминала с чувством вины:
Как будто копил приметы
Моей нелюбви. Прости!
Зачем ты принял обеты
Страдальческого пути?
Чтобы умножить зеркальные образы, в приведенных выше строчках можно увидеть и юного Гумилева, который с постоянством метронома просил руки Ахматовой, а после очередного ее резкого «нет» уехал в Париж, и там его еле-еле спасли после очередной попытки самоубийства. Но это стихотворение могла бы написать и Глебова-Судейкина, если бы была поэтом. За нее, помня ее и свою вину, пишет Ахматова.


Он за полночь под окнами бродит,
На него беспощадно наводит
Тусклый луч угловой фонарь, -
И дождался он. Стройная маска
На обратном «Пути из Дамаска»
Возвратилась домой... не одна!
- В последнем стихотворении Князева, которое так и называется «Путь из Дамаска», есть строчки:
«Вот я лечу к волшебным далям
И пусть они одна мечта, -
Я припадал к ее сандалям, я целовал
ее уста!
Я целовал «Врата Дамаска»...»
В начале января 1913 года Князев на короткое время приезжал в Петербург, и, видимо, у него были счастливые встречи с Судейкиной. Стихотворение это было опубликовано в посмертном сборнике Князева, и датировано оно 17 января 1913 года. Но, с другой стороны, «Путь из Дамаска» - название спектакля в «Бродячей собаке», в котором участвовала Судейкина и который, конечно, видел в свое время Всеволод Князев.
В альманахе «Шиповник» в 1910 году был опубликован рассказ Федора Сологуба и Анастасии Чеботаревской «Путь в Дамаск». Рассказ тогда все читали. Появилось стихотворение Брюсова «В Дамаск», в котором как раз и говорится о любовной встрече, чувственной страсти, похожей на религиозный экстаз:
«Водоворотом мы схвачены
Последних ласк.
Вот он, от века назначенный,
Нам путь в «Дамаск».
Говорят, что в 1913 году в Петербурге существовал подвальчик типа кабаре под названием «Дамаск». Видите, в каком множестве зеркал может отразиться одна только строчка.
И еще можно добавить, что «Путь в Дамаск» в христианской религии - это встреча святого Павла с Богом - божественное озарение. У Ахматовой, если убрать кавычки, получается смысл обратного пути из Дамаска, то есть «прочь от своих могил», от своих христианских корней к язычеству и кощунству Серебряного века, где пляски «козлоногой», люди «без лица и названья» и т.д. Таким образом, как я уже писала, в первой части «Поэмы» говорится о беспечности жизни в то время, когда уже слышался трагический гул и по всем дорогам приближалась катастрофа.


Кто-то с ней  «б е з  л и ц а  и  н а з в а н ь я».
- По поводу этой строчки у Ахматовой есть комментарий в ее «Заметках о Поэме»: «Кто-то «без лица и названья» (лишняя тень 1-ой главы), конечно - никто, постоянный спутник нашей жизни и виновник стольких бед». Автору, конечно, надо верить, несмотря на ее же слова, вынесенные мною эпиграфом в начало этой книжки. Но постараемся разглядеть других персонажей в этом сюжете. У Блока есть стихотворение от 7 февраля 1914 года:
«Старый, старый сон. Из мрака
Фонари бегут - куда?
Там - лишь черная вода,
Там - забвенье навсегда.

Тень скользит из-за угла,
К ней другая подползла.
Плащ распахнут, грудь бела
Алый цвет в петлице фрака.

Тень вторая - стройный латник,
Иль невеста от венца?
Шлем и перья. Нет лица.
Неподвижность мертвеца.
В воротах гремит звонок,
Глухо щелкает замок,
Переходят за порог
Проститутка и развратник...»
Это стихотворение описывает свидание двух теней, у которых «нет лица». Цитата эта выявляет как участника действия «Поэмы» самого Блока.
Очень многих занимал вопрос, а был ли у Анны Андреевны роман с Блоком. Сама она это всегда отрицала. Но как актер на сцене никаким вымышленным образом свою суть не скроет, так, думаю, и у поэтов ответы на такого рода вопросы надо искать в их стихах. Например, известное стихотворение Ахматовой «Я пришла к поэту в гости», написанное в 1914 году, с самого начала имело посвящение: Александру Блоку. Там есть строчки:
...У него глаза такие,
Что запомнить каждый должен;
Мне же лучше, осторожной,
В них и вовсе не глядеть...
Они напомнили мне более раннее стихотворение Ахматовой, датированное 1912 годом, которое дано в сборнике «Вечер» без посвящения:
Безвольно пощады просят
Глаза. Что мне делать с ними.
Когда при мне произносят
Короткое, звонкое имя?
…………………………..
И томное сердце слышит
Тайную весть о дальнем.
Я знаю: он жив, он дышит,
Он смеет быть не печальным.
Я не хочу дальше комментировать сближение этих стихотворений, но «короткое, звонкое имя» явно Блок. Помните у Цветаевой:
«Имя твое - птица в руке,
Имя твое - льдинка на языке.
Одно-единственное движение губ.
Имя твое - пять букв.
Мячик, пойманный на лету,
Серебряный бубенец во рту...»
У самого Блока в дневнике 1911 года записано: «...А.Ахматова (читала стихи, уже волнуя меня; стихи, чем дальше, тем лучше)...». Или запись от 9 июля 1914 года: «Мы с мамой ездили осматривать санаторию за Подсолнечной - меня бес дразнит. - Анна Ахматова в почтовом поезде».
В конце концов, не так важно знать, был ли роман у Ахматовой с Блоком, главное, что она сама надписала весной 1914 года экземпляр только что вышедших «Четок»: «Александру Блоку - Анна Ахматова:
От тебя приходила ко мне тревога
И уменье писать стихи».
Странно, но сама Ахматова отрицала, что многие строчки в ее стихах посвящены Блоку. В дневнике Корнея Чуковского в 1922 году появляется запись: «25 ноября. <....> Я по дороге зашел к Ахматовой. Она лежит, - подле нее Стендаль «De l'amour». Много говорила о Блоке. «В Москве многие думают, что я посвящала свои стихи Блоку. Это неверно. Любить его как мужчину я не могла бы. При том ему не нравились мои ранние стихи. Это я знала - он не скрывал этого».
Почему она отрицала, что посвящала ему стихи? А куда девать, например, то, что я приводила выше:
Ал. Блоку
Ты первый, ставший у источника
С улыбкой мертвой и сухой.
Как нас измучил взор пустой,
Твой взор тяжелый - полунощника.
Но годы страшные пройдут,
Ты скоро будешь снова молод,
И сохраним мы тайный холод
Тебе отсчитанных минут.
В том же 1914 году, которым датирована запись в дневнике Блока, его мать пишет в письме М.П.Ивановой: «Я все жду, когда Саша встретит и полюбит женщину тревожную и глубокую, а стало быть и нежную. И есть такая молодая поэтесса, Анна Ахматова, которая к нему протягивает руки и была бы готова его полюбить. Он от нее отворачивается, хотя она красивая и талантливая, но печальная. Он этого не любит. Одно из ее стихотворений я Вам хотела бы напомнить, да помню только две строчки, первые:
Слава тебе, безысходная боль,
Умер вчера сероглазый король...
Вот, можете судить, какой склон души у этой юной и несчастной девушки. У нее уже есть, впрочем, ребенок. А Саша опять полюбил Кармен...»


Недвусмысленное расставанье
Сквозь косое пламя костра
Он увидел. - Рухнули зданья.
И в ответ обрывок рыданья:
«Ты - Голубка, солнце, сестра!
Я оставлю тебя живою,
Но ты будешь  м о е й  вдовою,
А теперь...
Прощаться пора!»
- «Треугольник» по сюжету «Поэмы» замкнулся. Герой увидел, что с его возлюбленной приехал «третий». И если по первому кругу размышлений в треугольник можно заключить Князева - Судейкину - Блока, то в кавычки Ахматова взяла как бы строчки из стихотворения Всеволода Князева, посвященного Ольге Судейкиной. В 1912 году он ей писал:
«...Я приду и застыну на лестнице
У далекой, звездной, нездешней.
Я застыну, склонясь над перилами,
Где касалась ее перчатка».
И в том же 1912 году Князев пишет:
«Недаром зеркало сегодня разбили,
Недаром в церкви панихида служилась,
Часы в комнате соседней не били,
И во сне все что-то в пропасть с горы валилось.

Все предсказания верны, все недаром.
И письмо... оно в желтом недаром конверте...
Что мне теперь! Буду ль клоуном, монахом,
гусаром, -
Не все ли равно! Буду близиться к радостной
смерти».
Некоторые исследователи, беря за основу влияние оперы Чайковского «Пиковая дама» на «Поэму», отмечают здесь в строчках «Ты - Голубка, солнце, сестра»перекличку с Германном, в либретто умирающим со словами: «Красавица... богиня... ангел!»


На площадке пахнет духами,
- Духи часто встречаются и у Блока: «Дыша духами и туманами», «И запах горький и печальный / Туманов и духов», «Сладко дышат мне духи», «О запах пламенный духов!» и т.д. У Ахматовой в 1960 году в стихотворении о Блоке:
...Ив сумраке лож
Тот запах и душный и сладкий.
С другой стороны, духи, как мы помним, любил и Кузмин.
А у Ахматовой в либретто к балету по «Поэме» перед появлением «хромого и учтивого» возникает запах духов «Rose Jacqueminot».
У Князева в стихах возникает предчувствие:
«И все время неясный и строгий, -
Кто, не знаю, - меж нами стоял...»


И драгунский корнет со стихами
И с бессмысленной смертью в груди
Позвонит, если смелости хватит...
Он мгновенье последнее тратит,
Чтобы славить тебя.
- Опять можно вернуться к стихам Князева, вернее, строчкам из стихов, потому что целиком они не выдерживают соседства с «Поэмой»:
«Правда, забавно - есть макароны, и быть
влюбленным, как Данте?
……………………………………………………..
Вовсе не странно, слыша Ваш голос, смотря на глаза и руки,
Скрыть от других все слезы и стоны и быть
влюбленным, как Данте!»
Или:
«Потом... Я не помню... Играли «Лакмэ»,
Кто-то смеялся, что я близок к смерти...»
Или:
«А я вернусь домой, зажгу на столе свечу,
Занавескою темной задерну оконце,
И весь вверен далекого неба лучу
Буду петь ее, мое голубое солнце!»


Гляди:
Не в проклятых Мазурских болотах,
Не на синих Карпатских высотах...
Он - на твой порог!
Поперек.
Да простит тебя Бог!
- В поэме Маяковского «Человек» есть строчка: «Он здесь застрелился, у двери любимой...»
Князев застрелился в Риге, в 1913 году. Ему было 22 года. Стоя над гробом и глядя в глаза Ольге, мать Князева сказала: «Бог накажет тех, кто заставил его страдать!»
Ольга после похорон должна была, как говорится, «сменить обстановку» и уехала с художником Сориным во Флоренцию.
Странно, что перед большими социальными событиями наблюдается взрыв самоубийств. Недаром Ахматова ключевым событием Первой части «Поэмы» сделала самоубийство Князева. Здесь можно было бы вспомнить и самоубийство В.Гофмана и В.Комаровского - поэтов, которых хорошо знала Анна Андреевна. В 1920 году покончил с собой брат Ахматовой Андрей Горенко. Но она взяла в «Поэму» гибель «глупого мальчика», который «будет навек забыт».
На долю поколения Ахматовой выпало, конечно, очень много катаклизмов. Цусима (которую Ахматова называла «первым ужасом своего поколения»), революция 1905 года, смена эстетических направлений, Первая мировая война, революция 1917-го, голод, репрессии и т.д. От этого - «эпидемия» самоубийств. Через искус самоубийства прошла и сама Ахматова в молодости. Самоубийство как избавление от страданий и мук, как вариант разрешения трагедии. Абсолютно гамлетовская тема. «О, если бы Предвечный не занес в грехи самоубийство! Боже! Боже!..» - сетует Гамлет. Смерть призывается как спасение. Эта тема звучит и в «Реквиеме»:
Ты все равно придешь - зачем же не теперь?
Я жду тебя - мне очень трудно.
Если же обратиться к статистике, то в начале 20-го века ежегодно совершалось около 200 самоубийств, а уже к 10-му году эта цифра отмечалась ежемесячно и росла вплоть до 1914 года. Предчувствие беды было разлито в воздухе.


(Сколько гибелей шло к поэту,
Глупый мальчик, он выбрал эту, -
Первых он не стерпел обид,
Oн не знал, на каком пороге
Он стоит и какой дороги
Перед ним откроется вид...)
- У Ахматовой есть такое высказывание: «В сущности, никто не знает, в какую эпоху он живет. Так и мы не знали в начале десятых годов, что жили накануне первой европейской войны и октябрьской революции. Увы!» Но ведь Мандельштам называл Ахматову Кассандрой, да и сама Ахматова неоднократно замечала у себя способность предвидения. А Надежда Яковлевна Мандельштам по этому поводу заключает: «Те немногие, которые чувствуют будущее, часто теряют способность жить настоящим, таким страшным видится им то, что им предстоит». Строчки «Сколько гибелей шло к поэту...», взятые Ахматовой в скобки, отличаются и по ритму, но главное - в чувстве. Это оплакивание героя хором древнегреческой трагедии. «О муза плача, прекраснейшая из муз!» Кстати, у Цветаевой тоже есть один плач, который мне очень нравится, - плач Федры по Ипполиту («Ипполит, Ипполит, болит...»), но там - плач и страсть, а здесь у Ахматовой - плач и бесконечная нежность.
В «Поэме» «глупый мальчик» не подозревал о грядущих массовых смертях в лагерях и на полях сражений. Ахматова эту главу хотела снабдить эпиграфом из «Песни смущенного» Хлебникова:
«Падают Брянские, растут у Манташева...
Нет уже юноши, нет уже нашего».
И опять в одном из «зеркал» мне видится другое стихотворение Ахматовой из 1913 года:
Высокие своды костела
Синей, чем небесная твердь...
Прости меня, мальчик веселый,
Что я принесла тебе смерть -
За розы с площадки круглой,
За глупые письма твои,
За то, что, дерзкий и смуглый,
Мутно бледнел от любви.

Я думала: ты нарочно -
Как взрослые хочешь быть.
Я думала: томно-порочных
Нельзя, как невест, любить...
А в либретто балета Ахматова записывает в этой сцене: «Распахивается дверь (расширяясь и вырастая). В длинном черном платке выходит Коломбина (со свечкой) и становится на колени у тела. Другая фигура в таком же платке и с такой же свечкой подымается по лестнице, чтобы также стать у тела. Звуки Шопена». В этой записи Автор отделяет себя от героини, но неоднократно можно встретить у Ахматовой в заметках о «Поэме», что «Коломбина - один из моих двойников». В таком «двойничестве» ясно, что Автор вину даже не просто разделяет, а берет на себя. Недаром у Ахматовой есть прекрасные строчки (которые я абсолютно отношу к себе):
Одни глядятся в ласковые взоры.
Другие пьют до солнечных лучей,
А я всю ночь веду переговоры
С неукротимой совестью своей.


Это я - твоя старая совесть -
Разыскала сожженную повесть
И на край подоконника
В доме покойника
Положила -
и на цыпочках ушла...
- Я уже приводила строчки из стихотворения Ахматовой 1913 года, а сейчас хочу напомнить его целиком:
О. А. Глебовой-Судейкиной
Что ты видишь, тускло на стену смотря,
В час, когда на небе поздняя заря?
Чайку ли на синей скатерти воды
Или флорентийские сады?
Или парк огромный Царского Села,
Где тебе тревога путь пересекла?
Иль того ты видишь у своих колен,
Кто для белой смерти твой покинул плен?
Нет, я вижу стену только - и на ней
Отсветы небесных гаснущих огней.
О смерти Князева в Петербурге стало известно через несколько дней. Кто-то принес эту весть в «Бродячую собаку» в то время, когда на сцене в спектакле «Пляс козлоногих» танцевала Глебова-Судейкина - «окаянной пляской пьяна». Это был второй показ этого спектакля в «Собаке», а премьера была 1 апреля 1913 года - в день, когда стрелявший в себя Всеволод Князев умирал в рижской больнице.
По воспоминаниям, после похорон Блока в августе 1921 года Ахматова и Судейкина долго бродили по Смоленскому кладбищу, где в свое время был похоронен Всеволод Князев, искали его могилу. «Это где-то у стены», - сказала Судейкина, но они так и не нашли. «Я почему-то запомнила эту минуту навсегда», - записывает Ахматова спустя много лет.
Я не знаю, дошло ли до Ахматовой стихотворение Георгия Иванова об этой неразделенной любви, но хочу его привести здесь, чтобы читатель понял, что об этой истории 1913 года вспоминали и в 1922-м:
«Январский день. На берегу Невы
Несется ветер, разрушеньем вея...
Где Олечка Судейкина, увы,
Ахматова, Паллада, Саломея?
Все, кто блистал в тринадцатом году,
Лишь призраки на Петербургском льду...
Вновь соловьи засвищут в тополях
И, на закате, в Павловске иль Царском,
Пройдет другая дама в соболях,
Другой влюбленный в ментике гусарском,
Но Всеволода Князева они
Не вспомнят в дорогой ему тени!»
Чтобы покончить с двойниками и Зазеркальем Белого зала и перейти к «Решке», где, по словам Ахматовой, у нее двойников нет, приведу одно ее замечание: «Героиня поэмы (Коломбина) вовсе не портрет О.Судейкиной. Это скорее портрет эпохи, это 10-е годы, петербургские и артистические. А так как Ольга Судейкина была до конца женщиной своего времени, то, вероятно, она всего ближе к Коломбине. (Остальное - в моей поэме.) Говоря языком поэмы, это тень, получившая отдельное бытие и за которую никто - даже автор - не несет ответственности. Внешне она предельно похожа на Ольгу (смотри портрет Судейкина в Русском музее, в роли Путаницы)...»
Если рассматривать «Поэму» как трагедию, то в трагедии автор часто отождествлялся с участником предполагаемой ситуации. Например, в спектакле «Федра» (по пьесе Цветаевой), поставленном на Таганке Романом Виктюком, я играла и Федру, и саму Цветаеву. И та, и другая заканчивали жизнь самоубийством (в спектакле - петлей). В мифе о Федре заложены два сюжета - беззаконной любви и безответной любви, и оба заканчиваются гибелью. Погибает и Федра, и Ипполит. Может быть, это имел в виду Кома Иванов, когда как-то в гостях раскрыл нам с Виктюком тему беззаконной и безответной любви Цветаевой к Муру. Поэтому мы тогда и ввели в спектакль саму Цветаеву, правда, побоялись акцентировать ее сложные отношения с сыном специальной мизансценой, но, во всяком случае, гибель Ипполита оплакивала у нас не Федра, а сама Цветаева.
Для ранних стихов Ахматовой эта ситуация - беззаконной и безответной любви - характерна, это рассеяно в ее лирике.
В «Поэме» очень ярко прослеживается тема суда над героиней. Здесь и тема греха, вины, искупления, покаяния, совести. Тема же совести и осознания своего греха и вины приводит к Послесловию, ибо время лечит и искупает грехи, но Вечность - никогда. Поэтому и возникает тема искупления грехов.
А в отрывках, не вошедших в «Поэму», есть одно прекрасное стихотворение, названное «Через 23 года»:
Я гашу те заветные свечи.
Мой окончен волшебный вечер, -
Палачи, самозванцы, предтечи,
И, увы, прокурорские речи -
Все уходит. - Мне снишься ты,
Доплясавший свое пред ковчегом.
За дождем, за ветром, за снегом
Тень твоя над бессмертным брегом,
Голос твой из недр темноты.
И по имени! Как неустанно
Вслух зовешь меня снова: Анна!
Говоришь мне, как прежде: ты.
13 мая 1963 года
Комарово
Холодно, сыро. Мелкий дождь.
ПОСЛЕСЛОВИЕ

ВСЕ В ПОРЯДКЕ: ЛЕЖИТ ПОЭМА
И, КАК СВОЙСТВЕННО ЕЙ, МОЛЧИТ
НУ, А ВДРУЕ КАК ВЫРВЕТСЯ ТЕМА,
КУЛАКОМ В ОКНО ЗАСТУЧИТ, -
И ОТКЛИКНЕТСЯ ИЗДАЛЕКА
НА ПРИЗЫВ ЭТОТ СТРАШНЫЙ ЗВУК -
КЛОКОТАНИЕ, СТОН И КЛЕКОТ -
И ВИДЕНЬЕ СКРЕЩЕННЫХ РУК?..
- В этих строках - явная перекличка с «Реквиемом». В них зашифровано, что «Реквием» уже написан. На полях авторского текста у Ахматовой было написано:
Вот беда в чем, о дорогая!
Рядом с этой идет другая,
Слышен легкий шаг и сухой.
А где голос мой и где эхо,
Кто рыдает, кто пьян от смеха
И которая тень другой...
«Рядом с этой идет другая» - может быть, совсем не высказанная и не проявленная тема, более широкая, чем «Поэма», хотя казалось бы - куда шире?
А в «Заметках» о «Поэме без героя» Ахматова записала: «Поэма двоится. Все время звучит второй шаг. Что-то идущее рядом - другой текст, и не понять, где голос, где эхо и которая тень другой, потому что она вместительна, чтобы не сказать бездонна. Никогда еще брошенный в нее факел не осветил ее до дна. Я как дождь проникаю в самые узкие щелочки, расширяя их - так появляются новые строфы. Сейчас я поняла: «Вторая» («Рядом с этой идет другая»), которая так мешает чуть ли не с самого начала - это пропуски. Это незаполненные пробелы, из которых иногда, почти чудом, удается выловить что-то и вставить в текст».
Об этих пропущенных строчках, обозначенных в ранних текстах точками, мы поговорим в «Решке» и «Эпилоге».
ЧАСТЬ ВТОРАЯ
РЕШКА
Решка - обратная сторона монеты. Ее назначение - персонифицировать эпоху, дать представление о главном действующем лице, времени. На решке часто изображалось имя императора или его вензель. Составленный из различных переплетений, он напоминал решетку. Отсюда - «решка». (На нынешних монетах это сторона, где изображена стоимость монеты.)
В «Поэме» эпоха обозначена именем Поэта. Ахматова здесь - через свою судьбу, свои идеалы и судьбы других поэтов - озвучивает время, в котором живет.
С другой стороны, решка всегда означала несчастье, крах, срыв. Трагедию. «Орел или Решка» - известная игра на испытание судьбы и здесь в названии можно угадать ироническую интонацию автора - мол, в этой игре с жизнью поэту не повезло: выпала решка.
...А я иду - за мной беда,
Не прямо и не косо,
А в никуда и в никогда,
Как поезда с откоса,
- писала Ахматова в том же 1940-м году, когда была начата «Поэма».
Раньше вторая часть была посвящена Владимиру Георгиевичу Гаршину, но после разрыва с ним в 1944 году Ахматова посвящение сняла. Говорят, что вторая часть «Поэмы» и названа по совету Гаршина, который был страстным коллекционером-нумизматом. Эта часть начата 3-5 января 1941 года в Ленинграде. Сначала она называлась «Intermezzo», что в переводе с латинского означает «находиться посередине». По словам Ахматовой, в «Поэме» она служит «аркой», перекинутой от прошлого к будущему. Уже тогда «Intermezzo» было посвящено Гаршину.


...Я воды Леты пью,
Мне доктором запрещена унылость.
Пушкин
- Эпиграф взят из «Домика в Коломне».


In my beginning is my end.
T.S.Eliot*

*
В моем начале мой конец. Т. С. Элиот (англ.)


- Ахматова взяла эту строчку из «Четырех квартетов» Элиота, где главная мысль: мудрость - это смирение. С Элиотом у нее была какая-то странная мистическая связь. Он, например, родился за год до рождения Ахматовой и умер за год до ее смерти.
Один «Квартет» Элиота начинался словами: «In ту beginning is ту end» (в моем начале мой конец). А другой - наоборот: «In my end is my beginning» (в моем конце мое начало). Обе эти фразы выбиты на могильной плите Элиота. Эта гамлетовская тема - спуск вниз и после смерти подъем вверх. Мысль Екклезиаста о том, что после смерти все умирает, у Элиота, как и у Шекспира, имеет продолжение в вере во «второе рождение» после конца. Мысль эта мне очень близка и понятна (именно так я играю своего Гамлета в спектакле «Гамлет-урок»), Но Ахматова для эпиграфа выбрала только первую строчку Элиота, акцентируя внимание читателей на «начале» - на первой части «Поэмы» - на «Тринадцатом годе». Именно там был заложен «конец» привычного хода истории.
Вячеслав Всеволодович Иванов вспоминает, как летом 1949 г. Пастернак рассказывал: «Как-то мне подарили «Четыре квартета» Т.С.Элиота и я увидел, что для этого нужно другое знание языка: нужно ходить по улицам, ездить на подножках трамваев. И я подарил эту книгу Ахматовой. Представьте, она все это поняла!»
В России интерес к Элиоту был особенно силен в 60-е годы. У Бродского, например, есть стихотворение «На смерть Т.С.Элиота», которое Ахматова очень ценила. Она пишет Бродскому: «Мне даже светло от мысли, что они (стихи. - А.Д.) существуют». А Анатолий Найман в своих воспоминаниях отмечает: «Она заговорила о нем <...> за несколько дней до его смерти. <...> Бедный, годами служил в банке, как тяжело ему было. Ну хоть в старости - признание, слава. <...>Я переводил тогда главу из «Четырех квартетов. <…> она отметила строчки: «The only wisdom we can hope to acquire / Is the wisdom of humility: humility endless» (Единственная мудрость, достижения которой мы можем чаять, это мудрость смирения: смирение бесконечно.) Часто повторяла: «Humility endless».
В 1965 году, в августе, Ахматова записала в дневник слова Элиота о смирении и добавила: «В этот месяц, когда я, кажется, нуждаюсь в утешении, мне прислал его только Элиот...».
Специалисты утверждают, что именно Элиот первым ввел в поэзию прямое и скрытое цитирование и, видимо, от него пошла поэтика «с чужого голоса».


Место действия - Фонтанный Дом. Время - 5 января 1941 г. В окне призрак оснеженного клена. Только что пронеслась адская арлекинада тринадцатого года, разбудив безмолвие великой молчальницы-эпохи и оставив за собою тот свойственный каждому праздничному или похоронному шествию беспорядок - дым факелов, цветы па полу, навсегда потерянные священные сувениры. В печной трубе воет ветер, и в этом вое можно угадать очень глубоко и очень умело спрятанные обрывки Реквиема. О том, что мерещится в зеркалах, лучше не думать.
- Опять обращает внимание поставленная дата - 5 января 1941 года. Крещенье. 5 января 1946 г. - свидание с Берлиным. 1941 год поставлен под «Вступлением» к «Поэме».
«Только что пронеслась адская арлекинада»- как похоронное шествие. В одном наброске к либретто у Ахматовой есть запись: «Панихида, как в «Маскараде» Мейерхольда (свечи, пение, вуали, ладанный дым)».
«Обрывки Реквиема» - это может быть и моцартовский «Реквием», и ахматовский, который она к этому времени уже написала. Но это может быть и отголоском пронесшейся в первой части адской арлекинады, после которой «настоящий двадцатый век» принес войны и революцию. А после гибели - панихида. Но «Реквием» возникает пока обрывками, незаметно, ибо январь 1941 года - это еще мирное время, но уже канун тех событий, когда он зазвучит во весь голос.
«Гость из будущего называет Поэму Реквиемом по всей Европе и исчезает в мутном зеленом зеркале Шереметевского чердака (помахал мне рукой и не по-русски молвил: «До свиданья!»)...» - записывает Ахматова в комментариях к «Поэме». Я думаю, читателю уже не надо объяснять, кого Ахматова имела в виду здесь под «гостем из будущего». Это Исайя Берлин. В «Решке», по утверждению самой Ахматовой, двойников нет. А в ее записных книжках есть строчки, которые она не пустила в «Решку» из-за множественности отражений:
И тогда мой гость зазеркальный,
Не веселый и не печальный,
Просто спросит: «Простишь меня?»
Обовьет, как цепью жемчужной,
И мне сразу станет ненужно
Мрака ночи и света дня.
В этих строчках нет конкретного адреса. Может быть, здесь опять появляется мистическое зеркало, в котором Берлин отражается Борисом Анрепом, а Владимир Гаршин - Пуниным.
«Но, впрочем, даром / Тайн не выдаю своих...», - пишет Ахматова.


....жасминный куст,
Где Данте шел и воздух густ.
Н.К.
- Этот эпиграф Ахматова взяла у Николая Клюева из стихотворения 1932 года «Клеветникам искусства», за которое, как говорят, он был арестован. Первая строчка этого стихотворения: «Я гневаюсь на вас и горестно браню...» Все стихотворение - негодующее и направлено против серых «бумажных» бездарностей, которые руководят судьбами искусства, против тех, кто «морил голодом певучего коня». Но даже в такой обстановке звучат «соловьиные раскаты», и здесь Клюев помимо самого себя называет Клычкова, Ахматову и Павла Васильева, который погиб в ГУЛАГе, как и сам Клюев.
Строчки, обращенные к Ахматовой, выглядели так:
«Ахматова - жасминный куст,
Обожженный асфальтом серым,
Тропу утратила ль к пещерам,
Где Данте шел и воздух густ,
И нимфа лен прядет хрустальный?
Средь русских женщин Анной дальней
Она как облачко сквозит
Вечерней проседью ракит!..»
Для Ахматовой в строчках, взятых у Клюева в качестве эпиграфа к «Поэме», главным было обратить внимание читателя на связь «Решки» с Данте, с «Божественной комедией», с его Адом. «По ту стороны ада мы», - скажет она.
А может быть, и другая ассоциация - в главе 3 «Исхода» говорится о том, как Моисей пас стадо своего тестя Иофора неподалеку от горы Хорив. «И явился ему ангел Господень в пламени огня из среды тернового куста, И увидел он, что терновый куст горит огнем, но куст не сгорает».
И поскольку, как я уже писала, у меня ассоциативное мышление, мне вспоминается стихотворение Цветаевой «Куст», в котором говорится о хаосе Природы, из которого вырастает поэтическое слово. В черновике у Цветаевой было:
«Тогда я узнаю, тоня
Лицом в тишине первозданной,
Что нужно кусту от меня:
Меня - и Ахматовой Анны».
Но, как Ахматова писала в одном из писем к N, что ее лучше не подпускать к Пушкину, ибо конца письму не будет, так и мне, говоря о «Поэме без героя» - лучше лишний раз не упоминать Цветаеву (о которой все-таки придется еще раз вспомнить, но немного ниже).
Я не знаю, было ли известно Ахматовой, когда она взяла этот эпиграф, что ее изобразил в своей мозаике Борис Анреп на полу Лондонской национальной галереи (во всяком случае, потом, когда она была в Оксфорде, ей подарили фотографию этой мозаики). Анреп, как я уже говорила, запечатлел Ахматову в сюжете «Сострадание». Лежит на боку молодая худая женщина с серой челкой (но лежит иначе, чем на рисунке Модильяни), а над ней склонился Ангел с благословением. За плитой, на которой выложена эта женская фигура, изображена толпа людей: полускелеты ГУЛАГа или блокадного Ленинграда.
А что касается Николая Клюева, то можно и без этого эпиграфа сказать, что он отражается в зеркалах среди образов «Петербургской повести». Ахматова говорила: «Николай Клюев был ловец душ. Он каждому хотел подсказать его призвание. Блоку объяснял, что Россия его Жена. Меня назвал Китежанкой».
Характерно, что в том же 1940 году, что и «Поэма без героя», была начата поэма «Путем всея земли», имевшая и другое название - «Китежанка». Там Ахматова уподобляет себя китежанке, которая, «расталкивая года», возвращается «домой» - в град Китеж. Это возвращение памяти в далекое прошлое роднит «Китежанку» с «Поэмой». Может быть, поэтому Ахматова писала: «Рядом с этой идет другая...»?


I
Мой редактор был недоволен,
Клялся мне, что занят и болен.
Засекретил свой телефон
И ворчал: «Там три темы сразу!
Дочитав последнюю фразу.
Не поймешь, кто в кого влюблен.

II
Кто, когда и зачем встречался,
Кто погиб, и кто жив остался,
И кто автор, и кто герой, -
И к чему нам сегодня эти
Рассуждения о поэте
И каких-то призраков рой?»
- Начало «Решки» - ироническое описание извечного диалога редактора и автора.
Я помню, как в одной своей книжке описывала маленькую сценку, которую увидела на набережной Ялты. Я спустилась вниз из дома Чехова, думала о его последних годах, о том, что он дописывал «Вишневый сад», лежа на своей узкой кровати, о его последних словах перед смертью: «Ich schterbe...» и увидела, как по яркой от весеннего солнца набережной мальчишки гоняли на своих дребезжащих велосипедах и, объезжая друг друга, кричали во все горло: «Айн момент - момент и море!» И как потом моя редакторша недовольно переправила эти забавные выкрики в «memento mori». Я тогда посмеялась над этим: мальчишки ведь не могли знать эту латинскую фразу. Для меня в их криках слилось все: и смерть, и солнце, и беспечная молодость, и любимая мною Ялта, и море. А для мальчишек это было смешное сочетание слов, смысла которых они не понимали.
Ироническое отстранение присутствует в «Поэме» довольно часто. Даже в «Реквиеме» у Ахматовой слышится ирония к самой себе (это вообще свойство российского интеллигента):
Показать бы тебе, насмешнице
И любимице всех друзей,
Царскосельской веселой грешнице,
Что случится с жизнью твоей...
В «Поэме без героя» она как раз и показала самой себе, что именно случилось с ее жизнью, когда пронеслась «адская арлекинада» 13-го года. И что может сделать с человеком «Настоящий Двадцатый Век».


III
Я ответила: «Там их трое -
Главный был наряжен верстою,
А другой как демон одет, -
Чтоб они столетьям достались,
Их стихи за них постарались,
Третий прожил лишь двадцать лет.
«Там их трое» - может быть, Маяковский, Блок и Князев - как три лика времени?
В черновиках у Ахматовой о третьем было: «Третий умер в семнадцать лет», хотя Всеволоду Князеву, когда он застрелился, было двадцать три. Здесь, я думаю, опять могло возникнуть двойничество - воспоминание о Линдберге («мальчика очень жаль»).
В семнадцать лет застрелился герой Маяковского в поэме «Про это», в ночь под Рождество оставивший записку: «Прощайте. Кончаю. Прошу не винить». Маяковский потрясен сходством застрелившегося с собой: «До чего ж на меня похож!» А «про это» у Достоевского в «Преступлении и наказании» означает - про убийство.


IV
И мне жалко его». И снова
Выпадало за словом слово,
Музыкальный ящик гремел.
И над тем флаконом надбитым
Языком кривым и сердитым
Яд неведомый пламенел.
- Я уже писала об «Ольгиных вещах», которые присутствуют в «Поэме». И здесь: «флакон» - это старинный флакон, принадлежавший Судейкиной, который в их совместном с Ахматовой быту окружался ассоциациями из стихотворения Бодлера «Флакон». В стихотворении были такие строчки:
«Есть запахи, чья власть над нами бесконечна:
.....................................................
Бывает, что ларец диковинный открыв
(Заржавленный замок упорен и визглив),
Иль где-нибудь в углу, средь рухляди чердачной
В слежавшейся пыли находим мы невзрачный
Флакон из-под духов: он тускл, и пуст, и сух,
Но память в нем жива, жив отлетевший дух.
Минувшие мечты, восторги и обиды,
Мечты увядшие - слепые хризалиды,
Из затхлой темноты, как бы набравшись сил,
Выпрастывают вдруг великолепье крыл.
В лазурном, золотом, багряном одеянье,
Нам голову кружа, парит Воспоминанье.
...................................................................
Там оживает тень любви похороненной,
Прелестный призрак, прах, струивший аромат».
А слова «яд неведомый пламенел» тоже реминисценция из бодлеровского стихотворения, где автор уподобляет себя или свою книгу «Цветы зла», откуда взято это стихотворение, брошенному и забытому «надтреснутому» флакону, в котором когда-то была душа -
«...злое зелье,
Яд, созданный в раю...
............................................
О, сердца моего начало и конец!»
Привожу этот, один из типичных, примеров скрытых заимствований Ахматовой у других поэтов.
«Музыкальный ящик» раньше принадлежал Сергею Судейкину и наигрывал вальс Штрауса. И, как говорят специалисты, дольники с преобладанием анапеста, которыми написана «Поэма», ассоциируются с вальсовой стихией.


V
А во сне все казалось, что это
Я пишу для кого-то либретто.
И отбоя от музыки нет.
- Ахматова и музыка - отдельная тема. По этому поводу есть специальные исследования. У Ахматовой в стихах много строчек типа:
«И музыка со мной покой делила,
Сговорчивей нет в мире никого...»
Или:
«Она одна со мною говорит,
Когда другие подойти боятся...»
Или:
«Подслушать у музыки что-то
И выдать шутя за свое...»
А что касается «Поэмы», то Ахматова неоднократно отмечала ее тесную и как будто таинственную связь с музыкой.
Во многих воспоминаниях приводится длинная цитата из самой Ахматовой о том, как она писала либретто и как увидела балет во сне. И хоть прямая речь Ахматовой в этих пересказах разнится, но суть остается одна. В прозаическом наброске «Вместо предисловия (к балету «Триптих»)» есть запись: «Сегодня ночью (7 июня 1958 года) я увидела (или услышала) во сне мою поэму как трагический балет. Это уже во второй раз - первый раз так было в 1946 году <....>. Я помню все: и декорации, и костюмы, и большие лондонские часы (справа) с серебряным звоном, которые били новогоднюю полночь. О. танцевала «la danse russe revee par Debussy»*, как сказал о ней в Ц.С. Кирилл Владимирович в 1915-м году, потом какой-то танец в шубке, с большой муфтой и в меховых сапожках (как на портрете С.Судейкина в Русском музее), в костюме Путаницы руководила трагической кадрилью («Вижу танец придворных костей»), безумствовала Козлоногой и плясала «Коломбиной 10-х годов» со своими вечными партнерами - неверным Арлекином и «дежурным» Пьеро (Мнимое благополучие).

*
Русская пляска, приснившаяся Дебюсси (фр.)


Потом сбросила все и оказалась Психеей с нелетными бабочкиными крылышками и в густом теплом желтом сиянии. Победа жизни.
Метели затеяли новогодний бал на Марсовом Поле. - Сквозь этот призрачный бал видно, как курносые павловцы возвращаются в свои казармы с крещенского парада на льду. Бьет барабан. Смена караула в Зимнем.
Кучера плясали, как в «Петрушке» Стравинского. Анна Павлова (Лебедь) летела над Мариинской сценой. Голуби ворковали в середине Гостиного двора - там продавали пахучие елки, перед угловыми иконами в пышных золотых окладах жарко горели неугасимые лампады. Блок ждал Командора.
Я с Б.Анрепом возвращаюсь с генеральной репетиции «Маскарада» (где Мейерхольд и Юрьев получили последние царские подарки), когда кавалерия лавой шла по Невскому (25 февраля 1917) («Решка»). Немцы бомбили мосты, в музыке гробовой звук - это «зашивают» Город (авг. 1941).
Седьмая симфония Шостаковича, уводя немецкий марш, возвращаясь в родной эфир, гость из будущего называет Поэму - Реквиемом по всей Европе...
Не хватало только незнакомого человека из другого столетия, который должен был принести ветку мокрой сирени.
Автор музыки, которая хотя и не была написана и все время звучала так, что мне о ней говорили самые разные читатели, еще не знал о ее существовании. (Приснится же...)
7 июня 1958 г.».
Как я уже говорила, Артур Лурье написал музыку к «Поэме без героя» и посвятил ее Ольге Судейкиной. Ахматова знала об этом и в 1960 году написала стихи, обращенные к «Самой Поэме», с эпиграфом из Мандельштама:
«...и слово в музыку вернись»
Ты растешь, ты цветешь, ты - в звуке.
Я тебя на новые муки
Воскресила - дала врагу...
Восемь тысяч миль не преграда,
Песня словно звучит у сада,
Каждый вздох проверить могу.
И я знаю - с ним ровно то же,
Мне его попрекать негоже,
Эта связь выше наших сил, -
Оба мы ни в чем не виновны,
Были наши жертвы бескровны -
Я забыла, и он - забыл.
В этом стихотворении, спустя много лет, вспоминаются отношения с Артуром Лурье, о которых я писала вначале. Но почему «дала врагу»? Думаю (напоминаю для не знающих или забывших советскую историю), это дань цензуре, ведь Артур Лурье уже давно жил в Америке. В черновиках «Поэмы» возникла фраза: «А во сне мне казалось, что это / Я пишу для Артура либретто».
В 60-е годы Лурье написал письмо Ахматовой. Я не буду приводить его целиком, но вот несколько строчек: «...здесь никому ничего не нужно и путь для иностранцев закрыт. Все это ты предвидела уже 40 лет тому назад: «полынью пахнет хлеб чужой» <...>. А вообще живу в полной пустоте, как тень».
К фразе о посещении «Маскарада» Ахматова дописала строфу, думая ввести ее в «Решку», но потом оставила в черновиках:
И я рада или не рада,
Что иду с тобой с «Маскарада»
И куда мы еще дойдем? -
А вокруг - ведь город тот самый
Старой ведьмы - Пиковой Дамы,
С каждым шагом все дальше дом...
В заметках Ахматовой есть упоминание о бое «лондонских часов». Дело в том, что в Пушкинском доме стоят лондонские часы из вещей коллекционера Дашкова - бой их курантов такой же, как у курантов Вестминстерского аббатства. Но, с другой стороны, бой лондонских часов напоминал Ахматовой Исайю Берлина и Бориса Анрепа, которые жили в Англии.


А ведь сон - это тоже вещица,
Soft embalmer*, Синяя птица,
Эльсинорских террас парапет.

*
Нежный утешитель (англ.)


- Я помню, что когда учила «Поэму» наизусть для выступления, то, не зная английского языка, никак не могла правильно выговорить это Soft embalmer. В это время в Россию впервые приехал один крупный политолог из Оксфорда. Моя приятельница привезла его к нам на дачу. Он восхищался русскими просторами и захотел выучить, как произносить по-русски «береза». У него не получалось. Я ему предложила «обмен»: он меня учит правильно говорить «Soft embalmer», а я его - «береза». Как мы ни старались, произношение и у него, и у меня осталось чудовищным.
«Эльсинорских террас парапет» - строчка из стихотворения Поля Валери «Variete» («Сон»), которая одновременно аукается с «гамлетовыми подвязками» первой части «Поэмы». Как можно заметить, в этих трех строчках зашифрованы Китc, Валери, Метерлинк и Шекспир. «Я на чужом пишу черновике...» - вот почему Ахматовой было трудно объяснить Надежде Мандельштам, что эти строчки относились не только к Мандельштаму.


VI
И сама я была не рада,
Этой адской арлекинады
Издалека заслышав вой.
Все надеялась я, что мимо
Белой залы, как хлопья дыма,
Пронесется сквозь сумрак хвои.
- Однажды мой друг, прекрасный композитор Эдисон Денисов, обронил фразу: «Я не пишу музыку, я ее записываю». Я тогда по молодости не очень это поняла, но потом неоднократно слышала такие слова и от поэтов, и от композиторов.
Немало написано и о том, что Ахматова почти не имела черновиков. Лежа и закрыв глаза, она что-то невнятно бормотала - «гудела», «жужжала», а потом, поднявшись, записывала то, что ей услышалось, - сразу, без черновиков. Есть рассказ самой Ахматовой, как она ехала в поезде в 21-м году, захотела курить, но не было спичек. Вышла в тамбур, там ехали молодые солдаты, которые тоже хотели курить, но спичек у них тоже не было. В щель тамбура залетали искры от паровоза, и Ахматова исхитрилась прикурить от такой искры. «Эта не пропадет», - сказали солдаты, а она вернулась в вагон и сразу записала провидческое стихотворение «Не бывать тебе в живых». Через несколько дней был расстрелян Николай Гумилев...
Сама Ахматова часто говорила, что за пять минут не знает, что стихи «придут». Бумаге доверялся не поиск, а результат. Писала она, совсем не заботясь о знаках препинания - это доверялось друзьям. Как и Маяковский, который просил Осипа Брика расставить ему запятые.
Тема своеволия таланта, который в тебе живет, обширна. Мне меньше всего здесь хочется приводить примеры из собственной биографии. Процитирую опять дневниковые записи Ахматовой: «X спросил меня, трудно или легко писать стихи. Я ответила: их или кто-нибудь диктует, и тогда совсем легко, а когда не диктует - просто невозможно». Или - в другом месте: «Есть два вида стихов. Одни - те, над которыми работаешь: там одну строчку переделаешь, тут изменишь... А есть другие. Как будто кто-то сквозь тебя взял да и написал». Впрочем, у Ахматовой есть прекрасный поэтический цикл «Творчество», где опять просто, ясно и «всякому понятно» объяснено, как возникают стихи.
Интересна ахматовская запись о Брюсове: «Он писал два стихотворения в день и не написал ни одного. Стихи нельзя придумывать».
А про «Поэму» она говорила, что ей ее кто-то «продиктовал», и добавляла: «Особенно меня убеждает в том та демонская легкость, с которой я писала Поэму: редчайшие рифмы просто висели на кончике карандаша, сложнейшие повороты сами выступали из бумаги».
Не так давно вышли «Дневники» Николая Пунина, и там на эту тему есть интересная запись, помеченная 21 февраля 1946 года:
«Я. - Поэты - не профессионалы.
Акума*. - Да, известно; это что-то вроде аппарата, несостоявшегося аппарата; сидят и ловят; может быть, раз в столетие что-то поймают. Ловят, в сущности, только интонацию, все остальное есть здесь. Живо писцы, актеры, певцы - это все профессионалы, поэты - ловцы интонаций. Если он сегодня написал стихотворение, он совершенно не знает, напишет ли его завтра или, может быть, больше никогда.

*
Домашнее прозвище Ахматовой.


Я. - И это, Вы думаете, можно сказать и о Пушкине?
Акума. - Да, и о Пушкине, и о Данте, и о каждом художнике».
Когда, уже на моей памяти, Лев Николаевич Гумилев стал выступать с лекциями в Москве и в Ленинграде, то как-то сказал, что время проходит через поэта. (Я, кстати, тут же вспомнила знаменитую фразу Гейне: «Время раскололось, трещина прошла по сердцу поэта».) И поэт, сам иногда того не желая, но в силу дара и особенного устройства души и нервной системы передает это время через свои стихи. Время диктует поэту - поэт не «сам пишет». Поэт «вечности заложник, у времени в плену». Одинокий человек, стоящий перед лицом Вечности, Смерти, Вселенной, перед лицом Бога, - он не может стать героем, например, бытовой повести или пьесы Островского. Только поэтическое слово способно выразить его Дух.
Я любила слушать лекции Льва Николаевича о «пассионарности», о «биче космоса». А однажды он пришел с женой в Ленинградскую филармонию слушать, как я читаю «Реквием» Ахматовой. После концерта он зашел за кулисы. Я увидела, как на меня двигается Ахматова, только почему-то в мужском обличье. Он к старости был очень похож на поздние ахматовские фотографии. Чтобы как-то предвосхитить его отзыв, я затараторила, «прикинувшись» актрисой: «Ах, как я волновалась, Лев Николаевич, когда увидела Вас в зале и когда читала «И сына страшные глаза - окаменелое страданье...», он меня прервал: «Стоп, Алла, я сам боялся, когда сюда шел, хотя забыл это чувство со времен оных, потому что терпеть не могу слушать, как актеры читают стихи, особенно Ахматову и особенно «Реквием», но... Вы были хорошо одеты!» Боже! Как мне понравился этот ответ. Я не люблю, когда мне говорят после выступления комплименты, болезненно к этому отношусь. А не комплименты, как правило, никто не говорит. А тут вдруг - «Вы были хорошо одеты!» (то есть - к месту). Вроде бы и комплимент, но не в лоб.
Одежда на сцене - это уже часть образа, и если она верно найдена, то только усиливает впечатление. Очень многие люди живут импульсивно, руководствуясь чувством, сиюминутностью, не понимая последствий своего поступка, слова, внешнего вида. Актер в роли должен точно рассчитать причину и следствие любого поступка своего героя. А опыт вживания в чужую жизнь, чужую манеру поведения, речи и движений заставляет его более пристально рассматривать и свою внутреннюю жизнь, и жизнь внешнюю, углубляясь в психологию. Поэтому, как я уже объясняла вначале, я и стала писать эти заметки к «Поэме», чтобы разобраться: где причина, а где следствие.
И все-таки, чтобы быть точной, меня, как актрису, сейчас больше всего интересует состояние души. Процесс больше, чем результат, репетиция больше, чем спектакль. Начало важнее конца. «В моем начале мой конец».
Процесс разгадывания «Поэмы» меня поглотил. Ахматова писала о ней: «На месяцы, на годы она закрывалась герметически, я забывала ее, я не любила ее, я внутренне боролась с ней». Я, начав заниматься «Поэмой», могу теперь повторить эти слова уже и от себя.


VII
Не отбиться от рухляди пестрой,
Это старый чудит Калиостро -
Сам изящнейший сатана,
Кто над мертвым со мной не плачет,
Кто не знает, что совесть значит
И зачем существует она.
- В варианте 40-го года эти строчки в «Поэме» звучали так:
Не отбиться от рухляди пестрой, -
Это старый чудит Калиостро
За мою к нему нелюбовь,
И мелькают летучие мыши,
И бегут горбуны по крыше,
И «Цыганочка» лижет кровь.
«Калиостро» - отсыл к роману Михаила Кузмина «Чудесная жизнь Иосифа Бальзамо, графа Калиостро».
Кстати, у Кузмина, несмотря на прекрасное предисловие к первой книжке Ахматовой, есть стихотворение, написанное в 1912 году и посвященное ей, где он пишет:
«...Ворожея, жестоко точишь жало
Отравленного, тонкого кинжала!
Ход солнца ты б охотно задержала
И блеск денницы».
Я уже приводила заключительные строчки из цикла «Форель разбивает лед», как будто специально написанные, чтобы пояснить «Поэму». Здесь опять встает вопрос о первичности замысла и его гениальном воплощении в «Поэме без героя».
«...Толпой нахлынули воспоминанья,
Отрывки из прочитанных романов,
Покойники смешалися с живыми,
И так все перепуталось, что я
И сам не рад, что все это затеял...»
Лидия Корнеевна Чуковская вспоминает, что перед 1940 годом Ахматова просила у нее экземпляр «Форели» Кузмина, чтобы заново его перечитать. И хоть мне, например, очень нравится «Форель разбивает лед» из-за присутствующей в ней сгущенной, сжатой страсти, от кузминской поэмы «Поэму без героя» отличает переданный накал времени. Трагизм эпохи, охватывающей огромное пространство - от 1913 года до 1960-х, вобравшей в себя все невзгоды, произошедшие с людьми - и во времена Сталинских репрессий, и во Вторую мировую войну... «Поэма» - настоящая Трагедия.


VIII
Карнавальной полночью римской
И не пахнет. Напев Херувимской
У закрытых церквей дрожит.
- Странно, я раньше всегда читала «напев Херувимский», то есть: божественный напев остался охранять закрытые ворота церквей. Меня впервые поправил Евгений Владимирович Колобов. Во время наших репетиций он крикнул: «Алла, «Херувимской»!»
В Фонтанном Доме была своя домашняя церковь, где, судя по воспоминаниям С.Д.Шереметева: «За воскресною обеднею поется концертная Херувимская, один из нумеров Бортнянского или Турчанинова...»
В вариантах у Ахматовой вместо «У закрытых церквей» была строчка: «У ампирных дверей», «За высоким окном». Насколько же точнее: «У закрытых церквей»! Здесь, во-первых, церковное песнопение противопоставляется «маскарадной чертовне», которая только что пронеслась. Как известно, в этом песнопении кликуши голосят именно в той части литургии верных, которая предшествует пению Херувимской. От кликушества помогает «херувимский» ладан - им, кстати, кадили в киевских пещерах во время пения Херувимской.
А во-вторых, церкви были закрыты после революции. Одни закрыты, другие снесены, в третьих устраивались склады. В «Дневных звездах», где я снималась в конце 60-х, на прекрасной Угличской церкви красовалась надпись: «Керосин».


В дверь мою никто не стучится,
Только зеркало зеркалу снится,
Тишина тишину сторожит.
- Эти строчки Ахматова написала на сборнике «Anno Domini MXMXXI», подаренном Исайе Берлину 4 января 1945 года, а на сборнике «Из шести книг», выпущенном в 1940 году, ему же: «И.Берлину - в знак уважения и сердечной приязни. 4 января 1945. Анна Ахматова». Тогда же она подарила ему и «Белую стаю», и «Подорожник» с дарственными надписями и везде проставила дату: «4 января 1945». Во всех пяти дарственных надписях Ахматова по ошибке написала 1945 год вместо наступившего 1946-го. А день 4 января был проставлен загодя, перед его приходом, так как Берлин посетил Ахматову 5-го. В своих воспоминаниях он писал: «Я встретился с ней опять, проезжая на обратном пути из Советского Союза через Ленинград в Хельсинки. Я зашел к ней попрощаться пополудни 5 января 1946 года, и она подарила мне один (он тоже ошибается, Ахматова подарила ему пять (!) своих книг. - А.Д.) из своих поэтических сборников. На титульном листе было записано новое стихотворение, которое стало впоследствии вторым в цикле, названном Cinque. Я понял, что стихотворение в его той, первой, версии было прямо навеяно нашей предыдущей встречей». Предыдущая встреча, как известно, состоялась 16 ноября 1945 года.
31 мая 1962 года Ахматова записала в «Заметках о «Поэме»: «...Во второй части (то есть в Решке) у меня двойников нет. Там никто ко мне не приходит, даже призраки («В дверь мою никто не стучится...»). Там я такая, какой была после «Реквиема» и четырнадцати лет жизни под запретом («My future is my past»*), на пороге старости, которая вовсе не обещала быть покойной и победоносно сдержала свое обещание. А вокруг был не «старый город Питер», а послеежовский и предвоенный Ленинград - город, вероятно, еще никем не описанный и, как принято говорить, еще ожидающий своего бытописания».

*
Мое будущее - это мое прошлое (англ.)


Я была со всеми,
С этими и с теми,
А теперь осталась
Я сама с собой.
А в своих «Записных книжках» Ахматова пишет: «Гибнет Есенин, начинает гибнуть Маяковский, полузапрещен и обречен Мандельштам, пишет худшее из всего, что он сделал (поэмы), Пастернак, умирает уже забытый Сологуб (1927 г.), уезжают Марина и Ходасевич. Так проходит десять лет. И принявшая опыт этих лет - страха, скуки, пустоты, смертного одиночества - в 1936 я снова начинаю писать, но почерк у меня изменился, но голос уже звучит по-другому. А жизнь приводит под уздцы такого Пегаса, который чем-то напоминает апокалиптического Бледного Коня или Черного Коня из тогда еще не рожденных стихов.
Возникает «Реквием» (1935 - 1940). Возврата к первой манере не может быть. Что лучше, что хуже - судить не мне. 1940 - апогей. Стихи звучали непрерывно, наступая на пятки друг другу, торопясь и задыхаясь: разные и иногда, наверное, плохие. В марте «Эпилогом» кончился «Requiem».


IX
И со мною моя «Седьмая»,
Полумертвая и немая.
Рот ее сведен и открыт,
Словно рот трагической маски,
Но он черной замазан краской
И сухою землей набит.
- Здесь мне меньше всего вспоминается Седьмая симфония Шостаковича, которой заканчивается один из вариантов «Поэмы». Здесь, конечно, имеется в виду новая книга стихов, которую Ахматова готовила исподволь и которую хотела назвать «Седьмая» (в 40-м году вышел сборник «Из шести книг»), куда вошли бы и «Реквием», и «Северные элегии» - все то, что теперь принято называть трагедиями.
Об элегиях Ахматова говорила: «Их будет семь - я так решила, пора испытывать судьбу...»
«И со мною моя «Седьмая» - Ахматова комментировала: «Седьмая» - Ленинградская элегия автора - еще не написанная». Она осталась, к сожалению, черновиком под названием «Последняя речь подсудимой» - тема подневольного молчания поэта. А название «Седьмая книга» у Ахматовой возникло в Ташкенте и стало потом циклом в последнем прижизненном сборнике «Бег времени».
Ахматова в Ташкенте читала Марциала и одну из его иронических эпиграмм, говорят, очень любила:
«Книжек довольно пяти, а шесть или семь -
это слишком
Много; и все же тебе хочется, Муза, шалить?
Надо и совесть иметь: ничем одарить меня
больше
Слава не может: везде книгу читают мою...»
(Читатель уже, конечно, понял, что я как автор этой книги часто довольно бестактно перехожу от «Поэмы без героя» к рассказу о своей особе. Так вот, хочу заметить, что эта моя книжка - шестая.)
Книга Марциала «Избранные эпиграммы» была любимым чтением Анны Андреевны. На этой книжке, которую ей подарили в Ташкенте, она сделала надпись:
А мы?
Не также ль мы
Сошлись на краткий
Миг для переклички.
Анна Ахматова
21 июня 1943 года.
Думаю, что одно из моих любимых стихотворений Иосифа Бродского, которое так и называется «Из Марциала» («Нынче ветрено и волны с перехлестом...»), возникло не без влияния рассказов Ахматовой о горчайших, ироничнейших эпиграммах Марциала.


X
....................................................
....................................................
....................................................
И проходят десятилетья:
Войны, смерти, рожденья - петь я
Сами знаете, не могу.
- В 30-е годы Ахматова писала:
И вовсе я не пророчица,
Жизнь моя светла как ручей.
А просто мне петь не хочется
Под звон тюремных ключей.
Пропущенные строфы Ахматова потом заполнила, но по советским цензурным соображениям в основной текст не пустила. Вот эти строфы:
X
Враг пытал: «А ну, расскажи-ка».
Но ни слова, ни стона, ни крика
Не услышать ее врагу.
И проходят десятилетья -
Пытки, ссылки и смерти... Петь я
В этом ужасе не могу.

X'
Ты спроси у моих современниц:
Каторжанок, стопятниц, пленниц,
И тебе порасскажем мы,
Как в беспамятном жили страхе,
Как растили детей для плахи,
Для застенка и для тюрьмы.

X"
Посинелые стиснув губы,
Обезумевшие Гекубы
И Кассандры из Чухломы,
Загремим мы безмолвным хором
(Мы, увенчанные позором):
«По ту сторону ада мы».
Последняя строчка явно говорит, что даже дантовский «Ад» нам не страшен - мы его прошли. Можно сравнить два ахматовских четверостишия об аде. В 10-м году:
Стояла долго я у врат тяжелых ада,
Но было тихо и темно в аду...
О, даже Дьяволу меня не надо,
Куда же я пойду?
Здесь ад - одиночество, покинутость, ненужность - понятные человеческие чувства.
А в 1963 году в цикле «Полночные стихи»:
Как вышедшие из тюрьмы,
Мы что-то знаем друг о друге
Ужасное. Мы в адском круге,
А может, это и не мы.
В записных книжках у Ахматовой: «Грохот в печной трубе на минуту затихает и до слуха зрителя долетают негромкие глухие звуки. Это вперемежку с голосом органа бред нескольких миллионов спящих женщин, которые и во сне не могут забыть, во что превращены их жизни:
«Ты спроси...
И тебе порасскажем мы...»
«Обезумевшие Гекубы / И Кассандры из Чухломы» - мне как актрисе эти строчки наиболее близки. Они для меня многослойны. Когда я в своем спектакле «Гамлет-урок» говорю: «Что он Гекубе? Что ему Гекуба? / А он рыдает...», я всегда вспоминаю эти ахматовские строчки.
Мандельштам сравнивал Ахматову с Кассандрой:
«Я не искал в цветущие мгновенья
Твоих, Кассандра, губ, твоих, Кассандра, глаз...»
Как известно, Кассандра - пророчица несчастий. Тема предсказаний, «накликания» бед - одна из основных тем у ранней Ахматовой. Например:
И давно мои уста
Не целуют, а пророчат.
Не подумай, что в бреду
И замучена тоскою,
Громко кличу я беду:
Ремесло мое такое.
Или:
Я гибель накликала милым...
А в «Трилистнике московском»:
И это будет в тот московский день,
Когда я землю навсегда покину.
И в первой части «Поэмы» Ахматова выступает в роли Кассандры, когда описывает «будущий гул» как предчувствие надвигающейся катастрофы.


XI
И особенно, если снится
То, что с нами должно случиться:
Смерть повсюду - город в огне,
И Ташкент в цвету подвенечном...
Скоро там о верном и вечном
Ветр азийский расскажет мне.
- Здесь столкновение нескольких временных слоев: ГУЛАГа из предыдущих пропущенных строчек, блокадного Ленинграда и Ташкента, где в эвакуации жила Ахматова.
В Ташкенте, в цикле «Луна в зените», Ахматова, например, писала:
Я не была здесь лет семьсот,
Но ничего не изменилось.
Улыбка Будды, улыбка Кришны временно расцветает в ее поэзии:
И в памяти, словно в узорной укладке,
Седая улыбка всезнающих уст.
По возвращении в Ленинград «воспоминания нахлынули» опять.


XII
Торжествами гражданской смерти
Я по горло сыта - поверьте,
Вижу их, что ни ночь, во сне.
Отлученною быть от ложа
И стола - пустяки! но негоже
То терпеть, что досталось мне.
- Я не знаю, в каком порядке сама Ахматова разместила бы пропущенные строфы. Во всяком случае, в напечатанном виде их можно было увидеть только после 1989 года, когда самого Автора давно уже не было в живых.






  К списку всех книг Аллы Демидовой
  К статьям о книге "Ахматовские зеркала"


  


  На предыдущуюНа следующую   


1 часть 2 часть 3 часть 4 часть 5 часть
Анна Ахматова.
Поэма без героя. Триптих.
(1940-1962)
Анна Ахматова.
1913 год, или Поэма без героя. Решка.
Первая редакция (1940-1942)



Биография| Новости| В театре| В кино
Книги| Аудио и видео| Интервью| Статьи и ...
Портреты| Гостевая| Авторы
Интересные ссылки

© На странице использована иллюстрация
из книги "Ахматовские зеркала".
Издатель Александр Вайнштейн.
Художник Алексей Ганнушкин
© 2004-2006 Copyright  Администратор сайта