Биография
Новости
В театре
В кино
Книги
Аудио и видео
Интервью
Статьи
Фотографии
Гостевая
English / Intervew
Авторы
  К списку интервью

"Литературная газета", № 5,
3 февраля 1999 года

Алла Демидова:
Светлого вожака у толпы быть не может


Алла Демидова

Алла Демидова

В теленовостях показывали фрагменты церемонии вручения премии "Триумф". Одна известная актриса порхала, ще-бетала и была "своей в доску". Другая - Алла Демидова, участвовавшая в той же церемонии, - казалась "в доску не своей". Это отчуждение, свойственное, на мой взгляд, любому публичному появлению Демидовой, стало частью ее имиджа…

- Алла Сергеевна, вы как-то соотносите себя с народом?

- Естественно. Я вообще-то себя считаю… русской, живущей только в России. Я родилась в Москве, много ездила по свету, но всегда хочу вернуться в Москву. Иное дело, что я совершенно не представляю себя живущей в каком-то другом русском городе. Даже, предположим, во Владимире, где я часто жила у бабушки. Поэтому в моем сознании понятие "Россия" скорее абстрактное, а конкретно для меня она существует в пределах бульварного кольца, где я родилась и всю жизнь живу. Но все-таки главное - это культура, которая за нашими плечами. Причем для меня нет временного разграничения. Видите, я перечитываю Е. Шварца и "Дракона" воспринимаю как абсолютно сегодняшнюю пьесу.

А вообще знаете, "Что такое народ?" - это сложный для меня вопрос.

- У вас не бывает страха перед толпой?

- Конечно, бывает. Толпа тоже дракон. Когда в стае, управляемой вожаком, выплескиваются наши полузвериные ощущения, страшно. Светлого вожака у толпы, мне кажется, быть не может. Как люди сводятся в толпу - вот что интересно. Часто я вижу из своего окна эти сборища - то праздничные, то требующие чего-то. Вижу этих людей. У них какое-то полурастительное восприятие мира. Без самосознания, без попытки вытащить себя из болота. Поэтому их инстинктивно тянет в коллектив. Мне кажется, сейчас, после того страшного пути, когда нас искусственно сбивали в коллективы - в пионеры, в комсомол, - у людей мало-мальски думающих должно возникать сопротивление коллективу. Это хорошо понимают в искусстве, поэтому сейчас меньше таких театральных действ, которые были в 60-х, или сюжетных полотен в живописи. Сейчас художник смотрит "зрачками в душу".

- Если взять слой нашей художественной элиты, как вы считаете, вы вписываетесь в нее?

- Я, откровенно говоря, не понимаю, что это такое. Если имеются в виду люди, которые постоянно наверху, мелькают по ТВ и в прессе, то по большому счету к богемно-элитарному кругу, который всегда сдвигал сознание публики с привычных стереотипов, эти люди совсем не относятся. Наоборот. Когда-то они были ростками чего-то нового, но постепенно, повторяя все одно и то же, превратились в толщу льда. И пробиться сквозь нее другим невозможно. Так же было в 60-е годы. Я помню свое молодое ощущение, когда мы сопротивлялись людям очень талантливым, но уже сказавшим свое слово. К таким я себя не причисляю, потому что мне всегда нравился - и, надеюсь, нравится до сих пор - неожиданный взгляд на привычное, когда человек находит оригинальное средство выражения себя, индивидуальную интонацию. Почему мы так преклоняемся перед Тарковским - у него была эта интонация. Другое дело, что очень страшно Тарковскому делать фильм "под Тарковского".

- Ваше постоянное теперь утверждение, что вы больше не хотите быть актрисой, во многом обусловлено реакцией на публику?

- Вы знаете, для меня сейчас публика - это толпа. Чтобы удержать внимание толпы, нужны очень грубые средства. А во времена ранней Таганки мы привыкли к рафинированной публике, которая "чистила" нас своим отборным вкусом.

Вот пример того, как менялась публика: в начале 70-х мы с одним приятелем пошли на Малую Бронную смотреть "Три сестры". А приятель был немножко хулиган, хоть и хороший кинокритик. В антракте, когда народ толпится в проходе, он меня громко спрашивает: "Алл, а как ты думаешь, Вершинин женится на Маше?" Кругом зафыркали возмущенные. Они возмущались не оттого, что мы не знаем, чем кончится, а просто оттого, что мы можем об этом говорить. А нынешней осенью я была на премьере "Горя от ума" и по реакции публики поняла, что 80 процентов не читали пьесу.

Но вообще публика делится на три группы. Элита, которая воспринимает театр профессионально, она бывает на фестивалях и премьерах. Эту публику я обожаю, перед ней я даже готова провалиться, потому что на ней видны собственные ошибки и клише ("я играю под Демидову"). Но мне почему-то всегда не везет: когда смотреть спектакль приходят те, чьим мнением я дорожу, он идет хуже. Помню, так было, когда Ефремов пришел смотреть "Вишневый сад".

Публика средняя. Любит театр, знает, на кого идет, знает пьесу и разные ее прочтения, но не очень понимает направление театрального искусства. Поэтому то, что дает сильный импульс для людей искусства, средним слоем не воспринимается. Хотя это публика неплохая. Она обкатывает любимые спектакли, как волна обкатывает камни.

Третья публика. Они приходят развлечься, а им показывают "Гамлета". Они раздражаются, ничего не понимают, хлопают дверьми и т.д. Также, мне кажется, в обществе существует три социальных слоя. Может быть, я говорю слишком жестко, но понимаете… признать, что чернь есть, очень больно для общества, но это придется сделать. И постепенно все разложится по полочкам: эта газета пишет для этой прослойки, та - для другой. А мы же сейчас выхватываем газеты из кипы, читаем все подряд и раздражаемся.

- У вас нет ощущения своей миссии?

- Нет. У меня никогда этого не было. С ощущением мессианства надо родиться. Это совсем другое, чем ощущение профессии и собственных способностей. Нет. В профессии мне важно решить что-то для себя. Зрители - это вторично. "Ты сам свой внешний суд" - это очень точно сказано.

- Алла Сергеевна, с годами человек становится более внутренне одинок?

- Он начинает меньше этого бояться, научается изживать свои страхи. Я раньше боялась потерять любовь зрителей. Теперь не скажу, что мне все равно, но я не так болезненно к этому отношусь. Больше боялась смерти, а сейчас понимаю, что это естественно. Боялась, что стану бедной, и мне не хватит денег на еду. А теперь не боюсь не потому, что разбогатела, а потому, что поняла, при любых деньгах все равно останешься со своими внутренними сомнениями. Хотелось бы, чтобы болезни не докучали, но они даются за грехи. Значит, надо понять, за какие. Надо учиться жить по заповедям, от этого уменьшается страх.

- Вы живете близко к заповедям?

- Нет. Но я поняла, что к этому надо стремиться. Одно время я думала, что границы морали, этики, дозволенности выдуманы самими людьми, а теперь уверена, что существуют естественные законы человеческой жизни, которые нам даны, - это библейские заповеди. Но соблюдать их очень трудно. Мой любимый пример: вот у меня на руке наверняка живет система микробов. Один микроб оказывается мутантом, он не хочет жить в системе и по ее законам. Становится изгоем и погибает. Так и с человеком…

- Но когда вы говорите, что больше не хотите быть актрисой, вы добровольно становитесь изгоем.

- Да… Нет, не совсем. Я не насильно вырываюсь. Это все длится годы. Я давно перестала любить коллектив, ведь театр - искусство коллективное. Тем не менее я продолжала работать в коллективе, потом попробовала работать одна, поняла, что это адская мука. Я работала и перед многотысячной аудиторией, и для нескольких сотен зрителей. Удерживать внимание публики одному полтора часа - слишком большая нагрузка, этим ты сам себя физически уничтожаешь, расходуя все энергетические резервы. Но я, надеюсь, не стала мутантом. Я просто жду и не отказываюсь, когда мне интересно. Вот совсем недавно Анатолий Васильев попросил меня выручить его - сыграть в спектакле "Дон Жуан, или "Каменный гость" и другие стихи". Я поехала в Париж и месяц играла в его коллективе. О чем, кстати, не жалею.

- Два месяца назад, начиная работать с Васильевым, вы говорили, что любая репетиция с ним - это как в сказке: "Пойди туда, не знаю куда…"

- Нет, конечно, он знает, что ищет. Во время репетиций у меня возникала масса вопросов, но он всегда отвечал: "Да, но я так хочу…" И меня этот ответ вполне устраивал, поскольку я вводилась на чужую роль в уже сделанный спектакль. Но он меня бы не устроил при сотворчестве. Потому что я не просто послушный инструмент, мне (хоть это звучит самонадеянно) хочется быть соавтором.

- В России спектакль играться не будет?

- Видите ли, там на сцене 5 человек. Трое мужчин и две женщины. Мы и Лауры, и Донны Анны, и читаем стихи Пушкина. Это как бы компания, где перебрасываются ролями. Литературно спектакль построен очень тонко: с "Гаврилиады" - через "Египетские ночи", через игру с Лаурой - к Донне Анне. От стихов античных - к христианству. А последнее, что я читаю, - "Безумных лет угасшее веселье…". У Мнушкиной в театре "Du Soleil" зал рассчитан на 700 человек, а в маленьком зале Васильева на Поварской я боюсь своего возраста. Но если на репетициях пойму, что можно "отслоиться" от собственного возраста, то, наверное, сыграю.

- Расскажите о театре "Du Soleil". Московские зрители, увидев в репортаже НТВ, что перед спектаклем Васильева в фойе варили борщ, пришли в недоумение.

- Этот театр я очень люблю. Он расположен в Винсентском лесу, на окраине Парижа. У меня была машина, но ехать до него - час. До нас в театре играли постановку Мнушкиной о тибетской жизни (спектакль "И внезапно - ночи без сна…" был показан в Москве на 3-м фестивале имени А.П. Чехова. - А.Ш.). Весь театр расписан тибетскими сюжетами, на заднике сцены нарисованы два огромных восточных глаза. По всему периметру сцены - орнамент. Гримерные - огромные помещения со множеством постаментов. Мы ничем не были отгорожены друг от друга, а от фойе нас отделяла занавеска с большими дырами, в которые заглядывали зрители, чтобы увидеть, как мы гримируемся. Во время тибетского спектакля, в антракте, актеры раздавали тибетскую еду, очень вкусную. А когда приехали мы, то Мнушкина попросила, чтобы их научили варить борщ. Тогда осветитель Ваня показал, как готовить борщ и салат "Таежный" (оливье с майонезом). А еще была водка. И весь месяц зрители это ели до и после спектакля. Вообще, у Мнушкиной коммуна, или точнее секта. Актеры с утра до вечера в театре, многие даже живут в нем, сами себе готовят, сами продают еду зрителям. Однажды после нашего спектакля собрались молодые французские актеры, все сидели за большим круглым столом. Я пришла позже, они уже съели борщ, а мне налили целую плошку. Я сижу, наворачиваю этот борщ, они спрашивают: "Видимо, это русская традиция - есть борщ после спектакля?" Я говорю: "Если я вам скажу, что я первый раз в жизни ем после спектакля борщ в Париже, вы все равно не поверите…" Им казалось, что это наша традиция, и она им понравилась.

- Во время спектакля давался подстрочник или литературный перевод?

- Подстрочник. Но у французов удивительно коллективное сознание. Они встают в одно и то же время, звонят друг другу в 8 часов утра, чтобы спросить "a va?", потом едут на работу. С 12 до часу у всех второй завтрак, с 7 до 9 - ужин. На Новый год они все почему-то возвращаются домой в полчетвертого утра, хотя понимают, что попадут в пробку. Коллективное сознание… Вот они входят в зал, начинаются титры, они не замечают, у них рассеянное внимание, но стоит дать им знак колокольчиком, и они все начинают читать титры. Потом мы выходим и играем без титров, а они в это время уже забывают содержание.

- Вам бы сейчас хотелось найти какой-то эстетически близкий театр? Каким он был бы?

- Не знаю… Раньше в любом хорошем спектакле мне хотелось сыграть, а теперь не хочется. Например, в Париже я посмотрела в "Комеди франсез" "Ученых женщин" Мольера. Они играли точно так же, как когда в конце 50-х впервые приехали в Москву, - в тех же костюмах, мизансценах, с тою же манерою говорить. Оказалось, что это так прекрасно! Сразу видно, какая труппа была у Мольера: этот актер должен играть Оргона, этот - Тартюфа, эта - Дорину… То есть видны маски Мольера, как у Стрелера - маски "Commedia dell'arte". Жалко, что Малый театр утратил маски Островского, и что МХАТ не сохранил маски Чехова на том уровне, на котором играли старики. Видите, мы растеряли маски русского театра... А мне кажется, должны быть театры такого рода, как в Японии "Кабуки" и "Но", и театры, ведущие поиски, как в той же Японии Т. Сузуки, соединяющие традиции "Кабуки" с опытами Мейерхольда 20-х годов. Но в каком театре хотела бы участвовать я - не могу вам сказать.

- Ну, а если не быть актрисой, то кем? Недавно вы сказали, что хотите быть художником.

- Да нет, художником я хотела быть, но, конечно, не стану им уже никогда. Понимаете, мне нужно время от времени останавливаться и менять кожу. Казалось бы, я была преподавателем политэкономии на философском факультете МГУ, и… стала актрисой. Не сама, а так случилось. Потом писала книжки… Людям, которые занимаются одним и тем же всю жизнь, легче оставить после себя глубокий след. А меня жизнь бросает. Поэтому после себя я вряд ли что-нибудь оставлю, кроме разбросанных мыслей на полубытовом уровне.

- Книжки писать вам больше не хочется?

- Я не очень понимаю, для кого. То, что мне хочется писать, будет занудно для простого читателя и недостаточно глубоко для науки. А просто развлекать читателя - я уже развлекла.

- Но, может быть, есть что-то, что вы поняли с годами и чем хотели бы поделиться со зрителем?

- Нет. Я и о себе-то ничего не поняла. Чем больше я живу, тем больше самоуглубляюсь и убеждаюсь, что человек одинок. Моя мудрая бабушка говорила: "Самое ценное в жизни - когда человек встречается с другим человеком и происходит слияние, взаимопонимание. Пускай хоть на минуту, а если кому-то повезет - надолго. Если ты это встретишь в жизни - никогда не упускай!" Я это понимаю только теперь. Самопознание, самоопределение, самовоспитание - ты должен делать все сам, этому нельзя научить. Поэтому мне нечего сказать людям, кроме того, что я вся в этих вопросах и в сомнениях, как, простите, Гамлет…

      Кассета кончилась. Я стараюсь передать на бумаге те модуляции голоса, которые сохранились на пленке, - причудливая музыка. Но, перечитав, бросаю это занятие и начинаю мысленно подставлять в реальный фрагмент передачи "Русский век" возможные ответы разных людей:
      "А. Караулов: Вы добрый человек?
      А. Демидова (после паузы). Я слишком сосредоточена на самой себе…"
      Не получается. Так откровенно "подставляться" может только Демидова.


Алла Шендерова


  Предыдущее интервьюСледующее интервью  


  К списку интервью


  



Биография| Новости| В театре| В кино
Книги| Аудио и видео| Интервью| Статьи и ...
Портреты| Гостевая| Авторы
Интересные ссылки
© 2004-2017 Copyright